Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

карточки, и те, кому свалится в отделение такая серьёзная клиентура, будут точно знать, что с ними уже было сделано, и что нужно будет делать дальше. А ещё радовало то, что двойник замкомфронта, оказавшийся в чине старшего политрука, тот, которого почти удалось отравить Костаковой, остался жив и здоров, и уже вернулся к службе.

Но сильнее всего, конечно, радовало то, что моя сероглазая королева оставила, наконец, свой колёсный трон, и вернулась к работе, хоть и в щадящем пока режиме, без дежурств, и по коридорам «четырёхсотого» снова летели знакомые поговорки-прибаутки, особенно когда они опять начинали перелаиваться с Плетнёвой.

Воодушевляло и то, что хранилища института эпидемиологии и микробиологии и впрямь не пострадали, и даже часть оборудования по синтезу антибиотиков сохранилось. А вот виварий был уничтожен полностью — ни крыс, ни кроликов, ни морских свинок не осталось. Но об этом переживал не я, а Юрий Серафимович Зайцев, и то только до тех пор, пока я не позвонил по прежнему номеру Васе Васину и не озадачил его очередной неожиданной просьбой. Не знаю уж, откуда, но подопытных для химика изыскали. Эти точно могли найти и добыть всё, что угодно.

И в том, что нужные сведения от Шульца они тоже получат, я ничуть не сомневался.

— Ты бы лицо-то переобул, муж дорогой, — негромко сказала Оксана.

Мы сидели на лавочке перед школой. Весной тут, наверное, будет вполне симпатичный палисадничек — вон, грядочки под окнами разбили, кусты какие-то, еловыми ветками обложенные, появились. Интересно, а их можно пересаживать в мёрзлую землю, не погибнут? Хотя, наверное, знающие люди постарались. Тут, что в госпитале, что в школе, что в протезном цеху, да во всём Тамбове, пожалуй, старались исключительно знающие люди. И у многих получалось очень хорошо.

На стенах школы красовались теперь портреты. У самого входа, разумеется, товарищи Ленин и Сталин, смотревшие на входивших и выходивших студентов и преподавателей с отеческой благожелательностью. А дальше в сто́роны и даже на торцах — врачи: Пирогов, разумеется, как раз рядом со Сталиным, Павлов возле Ленина, Боткин, Иноземцев, Склифосовский, Захарьин, Бехтерев. На прошлой неделе подошли в компании Покровского трое граждан, которых главврач-директор представил, как товарищей Левшина, Кожухова и Белоцветова. Они, оказывается, основали Тамбовское отделение Союза советских художников, официально, с документами и разрешениями, ещё до войны. Мастера́ кисти и карандашей предложили украсить здание школы, только в их понимании на картинках-панно непременно должны были быть представлены сцены врачебной работы. От этой идеи творцы отказались сразу, после того, как я, хмыкнув, проводил их к одному из столов, на которых велись показательные операции. Зеленоватые и неуверенно стоявшие на ногах художники согласились, что красить фасад в алый, вишнёвый и прочие оттенки красного, может, и революционно вполне, но «довольно однообразно» и даже «несколько скучновато». Сошлись на портретах великих русских врачей. Которые теперь, как мне казалось, смотрели на меня с некоторой насмешкой и определённым сомнением, вроде как «Кто его сюда пустил, господа? Что это за самонадеянный юноша⁈».

— Ва-а-ань, — подёргала за рукав жена. — Лицо, говорю, переобуй. На тебя смотреть — ката́р желудка заработаешь. Или язву сразу.

Я моргнул и потёр перед головы руками, будто хотел вручную поменять очертания и образ, как скульптор. Оксана, чуть отодвинувшись, осмотрела результат придирчиво.

— Неа, халтура! Не похож! — тон её почему-то напомнил мне Жоржа Милославского.

— На кого?

— Да на себя! Где мой геройский военврач второго ранга? Что это за недопустимые интеллигентские сомнения на челе? О чём задумался? «Какая на сердце кручина, скажи, тебя кто огорчил?».

Строчку из старинной песни про тройку она пропела негромко, но удивительно душевно. Я улыбнулся.

— Анекдот такой есть, Оксь. Сидит на приёме психиатр в лечебнице для скорбных на ум. Открывается дверь и заходит к нему невероятно грустный пациент, понурый, едва ли не в слезах. «Что с вами, батенька?» — участливо спрашивает врач. «Вот, доктор, полюбуйтесь!» — с отчаянием всхлипывает больной и показывает ему правую руку. А там на кисть натянут носок. Психиатр вздыхает, выходит из-за стола, подходит ближе и осторожно, двумя пальцами, стягивает носок с руки. Больной смотрит на это вытаращившись, как на чудо, а потом начинает восторженно орать: «Доктор, доктор, вы — маг и кудесник! Вы спасли мне жизнь! Спасибо, огромное спасибо! До самой смерти буду за вас Бога молить!». Расцеловал врача, затискал в объятиях и выскочил за дверь.

Я вздохнул так же протяжно, как тот врач из анекдота, заметив, как из дверей высунулась голова Влада Жарина, коллеги и, видимо, сослуживца Славы Коркунова, и стала изучать окрестности. Явно в поисках меня.

— Ну не томи, — опять дёрнула за рукав жена. — Чего там дальше-то?

— А дальше психиатр прикрыл плотно дверь за больным, подошёл к окну, прислонился к стеклу лбом и прошептал тоскливо, глядя на зажатый в кулаке носок: «Господи, как же задрали психи!..».

Оксана прыснула и широко улыбнулась.

— Ваня, у нас ЧП! — напряжённым голосом начал Влад. — Протезники напортачили, смотри!

Он показал на вытянутых руках изделие плотников и слесарей, которое по местным порядкам уже записали, как «КНС-41 ₽», «Конструкция Ненашева-Сухорукова, 41 год, рука». Культеприёмная гильза к локтю, деревянное предплечье и два подпружиненных железных «пальца», приводимых в движение натяжением тросика.

— Нужна была левая, а они принесли правую! — с праведным гневом продолжал обличать мастеровых стариков он.

Я тяжко вздохнул ещё раз. Взял из его ладоней деревянно-железную «руку» и повернул гильзу так, что стальная «кисть» стала смотреть в другую сторону.

— На, — печально сказал я, передавая изделие застывшему Владу. Который с недоумением смотрел, как взвыла аж от хохота стальная Оксана Пална, повалившись на меня. — Они не делятся на левые и правые, это долго и дорого. Они одинаковые все.

Он кивнул, просветлев лицом, и рванул обратно в школу, едва ли не вприпрыжку.

— Дурачок, но ответственный, — тихо проговорила жена, отсмеявшись и утерев слёзы.

— Не дурачок он. Там, где они служат, не держат дурачков. Просто у него же на хирургию упор, на торакальную. Слава вон по абдоминальной больше. Нельзя же всё сразу в одной башке держать, — и я снова вздохнул. Потому что с этой школой стал куда лучше понимать и искренне сочувствовать Березину и Покровскому. Которым по должности было положено держать всё в одной башке. Как и мне теперь.

Распределять врачей по группам, «по интересам», не выходило, потому что дорвавшиеся до новых и таких нужных знаний хирурги враз явили мощную тягу и к протезированию, и к