Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев
Человек, сидевший за столом, с мерзким скрипом выдвинул ящик, невидимый лежавшему, и извлёк оттуда две никелированных коробочки, вроде тех, в каких стерилизовали инструменты хирурги или стоматологи. В блестящих крышках при открытии отразились блики от рефлекторов, резанув по глазам лежавшего. Он дёрнулся и издал какой-то краткий звук. Вернее, попытался дёрнуться. Безуспешно, потому что зафиксирован был намертво, хоть это слово в больницах и не любили. Но на больницу это помещение походило, пожалуй, в самую последнюю очередь.
Коробочки открывались одна за другой. И твёрдые руки старика, сидевшего по ту сторону стола, выкладывали на белую марлю, лежавшую перед ним, очень неожиданные предметы.
— Вот это, господин Шульц, самый крупный фрагмент, оставшийся от водителя Салина, — скучно, как совершенно бесталанный экскурсовод в музее, начал говорить сидевший. — Участок нижней челюсти и два коренных зуба. Хотя, скорее даже полтора… Знаете, господин Шульц, как по латыни называется нижняя челюсть? Манди́буля! Правда, не уверен, сможете ли вы по достоинству оценить игру слов… Впрочем, оставим лингвистику, вернёмся к анатомии.
Из второй коробочки он осторожно, пинцетом, извлёк небольшой продолговатый предмет телесного цвета, на ярком свету бестеневых ламп отдававший серо-голубоватым.
— Вот палец гражданки Костаковой. Безымянный. Остро… очень остро она переживала его потерю. Если бы не ряд обстоятельств, она вполне могла бы носить на нём обручальное кольцо…
Тон не менялся. Вряд ли к такому экскурсоводу выстраивались бы очереди, о его рассказах наверняка не было бы хороших отзывов на сайте музея. Голос был скучным и равнодушным, как серый пыльный вытертый ковролин. И лицо сидевшего было точно таким же, сероватым, будто пепельным. У лежавшего дёрнулся кадык. Наверное, хотел сглотнуть, но в пересохшем горле не было слюны. Неприятные ощущения. Но в них он абсолютно точно недостатка не испытывал и без этого. Проволочные векорасшитители, поставленные без обычной врачебной деликатности и без местного обезболивания, фиксация языка… Щипцы Тойнби в госпитале были, но консилиум постановил использовать винтовой роторасширитель, а язык просто прихватить парой стежков к подбородку.
Старик склонился за стол и, крякнув, поднял из-за него здоровенную банку с широким горлом, доверху наполненную формалином. В которой лежала кисть правой руки.
— А это — золотые руки рентгенолога Степанова. Одна штука, правая, — уточнил отвратительно равнодушный голос. — Он мог бы продолжать работу в госпитале, быть полезным, уважаемым человеком. Живым…
В тоне говорившего впервые появились тени эмоций. Это были сожаление и скука.
— Видите ли, господин Шульц, коммунистическая партия большевиков, как родная мать, любит всех своих граждан. Оступившихся, недальновидных, трусов, подлецов… Каждому готова дать шанс на исправление. Но с предателями и пособниками врага она безжалостна.
Сожаление и скуку сменила торжественная угроза.
— Вам, национал-социалистам, это, наверное, трудно понять. Ваша партия ценит только тех, кто чист кровью и родословной, как собака или племенной жеребец. Наша готова многое прощать тем, кто чист душой и помыслами, как бы идеалистически это звучало… Я понимаю, что вам глубоко безразлична судьба тех, кого вы использовали в качестве инструментов, кого направили, настропалили против Родины. Кого обрекли на смерть… и даже хуже.
Старик качнул пальцем лежавший перед ним на столе кусок кости с зубами. Зафиксированный фашист снова дёрнул кадыком и щекой, не то булькнув, не то икнув.
— Мы, господин Шульц, знаем про опыты ваших «учёных» в Заксенхаузене, в Равенсбрюке. Вам, наверное, тоже рассказывали про ужасы и зверства коммунистов и евреев, не так ли? Хотя, что я спрашиваю, — говоривший отмахнулся. — Вам выпадет штучный, уникальный шанс познакомиться лично и близко с советской карательной медициной, господин Шульц. Очень близко. Ощутить её всем телом, так сказать, каждой клеточкой…
Угрозу не сменило, а дополнило и усилило безумие. Фанатичное, убеждённое, жуткое. Старик склонил голову вправо, при этом глаза его сверкнули как-то особенно, невозможно ярко, будто жажда крови и смерти вспыхнула у него в голове, и это стало заметно даже снаружи.
— А доктор Николин, виртуоз, умница, талантище… — безумие уже плескало через край, — вам в этом поможет! Несмотря на то, что он до сих пор в большой обиде на вас за попытку зверского убийства его молодой жены.
Сидевший с укоризной погрозил лежавшему сухим пальцем. Я сделал два шага вперёд, появляясь в поле зрения фашиста.
Он лежал тут второй день. Глаза и рот принудительно раскрыли только перед началом допроса. Хотя какой к чёрту допрос, цирк один… До этого — только лечение и уход, как за самым важным пациентом: кормление через зонд, инъекции по плану, глюкоза, витамины. Снабжали «четырёхсотый», спасибо чекистам, очень хорошо, и сердце кровью не обливалось, выписывая этой мрази препараты, которые лучше было бы потратить на своих. Хватало, слава Богу и партии, всем.
Санитары из числа коллег Славы Коркунова, он сам и Влад Жарин дежурили возле Шульца постоянно. Смачивали и промывали слизистую ротовой полости, зафиксированной расширителем, следили за пульсом и давлением. Санаторий устроили для падлы, словом. Молчаливый, правда — всё делалось в полной тишине. И снаружи звуков тоже не доносилось — его и впрямь перенесли в подвальное помещение. Там, конечно, двух-трёх метров бетона над головой не было, но бомбёжку тоже вполне можно было переждать. Хотя её как раз Березин не обещал — из какого-то там резерва выделили сколько-то зениток, и, по его словам, сирен воздушной тревоги по Тамбову в ближайшее время не ожидалось. Судя по тому, как меньше чем за полдня из подвальной комнатушки сделали образцово-показательный микс больничной палаты, пыточной и ленинской комнаты — чекистам можно и нужно было верить на слово. Обещали — сделали.
На мне был халат, маска и шапочка, привычная форма одежды. Хоть и выбирали, руководствуясь командами и придирчивым вкусом Деда, самые старые, серые аж, обтрёпанные, с въевшимися навечно пятнами крови и йода. Андрей Ильич, будто входя в роль, осмотрел меня пристально, с видом творца и ценителя достал из своего вытертого портфельчика пузырёк тёмного стекла — и добавил красок.
— А не перебор ли? — поморщился я.
— Норма-а-ально, — он отступил на шаг, прищурился… и чуть сбрызнул кровью ещё, на левый рукав. Видимо, для завершённости композиции.
— Чья? — кивнул я на пузырёк.
— Куриная, не греши, — едва не обиделся он, хотя я и в мыслях не имел, что в застенках НКВД нацедить, пожалуй,