Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

— Особо опасные штаммы были эвакуированы заблаговременно, — в тихом голосе Деда опять шелестела смерть. — Все опасные препараты находятся в хранилищах, повреждение которых невозможно даже при прямом попадании боеприпаса весом до тонны.

Ого… Это какой же слой бетона в тех хранилищах, метра три? Эта мысль как-то сбила мне весь командный настрой.

— Городу и области ничего не угрожает, — закончил он убедительнее, чем сам товарищ Левитан. И мне оставалось только надеяться на то, чтобы это было правдой.

Появившийся запыхавшийся Покровский едва ли не за руку оттащил меня в третью операционную. Сибиряки пошли следом, быстро помылись и встали к столу. Сперва подключившись вместе со мной к Серафиме, уже вскрывшей грудную клетку Шульцу, а потом, перемывшись, перейдя к соседнему столу, где Оля установила Мухину ЧКС-41, ориентируясь на мои подсказки и снимок, висевший на лампе. Вполне приличный, но до степановских не дотягивавший довольно сильно. Я комментировал и советовал, помогая Ольге и поясняя стоявшим вокруг стола студентам, тем, кто остался вчера дежурить, и тем, кто успел прибежать. Приземление «по-Мухински» видело пол-Тамбова, многие из учеников-«пироговцев», как они гордо себя называли, сразу же рванули на помощь. И отправились в «четырёхсотый», увидев, что над единственным в поле зрения раненым уже склонился я.

Работать и учить было невыразимо тяжело первые полчаса. До той самой секунды, пока заглянувший в операционную Коля не сказал:

— Я привёз её, всё в порядке.

И сразу стало гораздо легче. Правду там говорил Дед или нет, уже сделалось не так важно. Окся, моя Окся была рядом, здесь, за дверью. И все недоступные местным, здешним мысли о зомби-апокалипсисе, который непременно должен был наступить после взрыва или диверсии в научном институте, отступили. Зря я, видимо, читал на дежурствах книги того татарина с испанской фамилией, где какая-то лютая зараза превратила покойников в страшилищ, опустошивших Москву. Там, в книжках, угроза была вымышленная, художественная, гротескная — всё, к чему так привыкли читатели и зрители двадцать первого века. Здесь, в веке двадцатом, в сорок первом его году, угроз хватало и без вымысла. Одну из них как раз заканчивали упаковывать в шины и бинты, не забыв и про «лиру» на голову и плечи. Я глянул на часы. Выйти из наркоза Шульц должен был только через два с половиной часа. Времени было полно.

— Вот оно как вышло, — устало вздохнул Березин.

Мы сидели втроём в кабинете Покровского, но не за столом, а возле кушетки. На тумбочке рядом стоял здоровенный чайник, который Коля притащил из хирургии, судя по вырезанным на деревянной ручке буквам «Х. О.», «хирургическое отделение». Сам Чарный в совещании участия не принимал, оставив вместо себя фыркавшего и плевавшегося кипятком медного богатыря. Заварка и стаканы в подстаканниках у Николая Сергеевича водились. Андрей Ильич, недавно вернувшийся с улицы Энгельса, прошёл через кабинет и едва ли не рухнул на кушетку, махнув нам, чтоб двигались поближе. Начиная негромкий рассказ.

Ситуация выходила паршивая со всех сторон.

Агент Абвера, появившийся и быстро внедрившийся на режимное предприятие, военный завод, «подхватил», как уже говорил раньше Березин, ячейку, лишившуюся куратора и главного человека. Про рыжую Любу Сличенко Березин упомянул кратко, но ёмко: «Умерла. Но не сразу». Следили за всеми тремя в госпитале и самим Шульцем-«Гефестом» круглосуточно. Как он умудрился сделать то, что сделал, для чекистов пока оставалось загадкой. А они загадок не любили, у них на загадки была профессиональная аллергия и непереносимость — это было видно по то и дело покрывавшемуся пятнами товарищу Деду.

Шульц не только отправлял координаты для наведения бомбовых ударов. Не только послал на «четырёхсотый» «торпеду»-Салина с двумя сотнями кило аммонита. Ошибка чекистов была в том, что за главный объект фашистов они приняли меня и новые методики советской медицины, обнаружившиеся в госпитале с моим появлением. А цель у «Гефеста» была другой.

Хромой кузнец ковал победу Германского Рейха иначе. И даже тайники, в которых планировали обнаружить взрывчатку, возле котельной и под двумя цехами «Ревтруда», оказались пустыми. А взорвался институт микробиологии и эпидемиологии. И то, что Тамбов до сих пор жил, было заслугой НКВД. Заслугой, которая должна была перевесить остальные ошибки. Но могла и не перевесить.

Опасные штаммы вывезли в Куйбышев ещё в сентябре. Хранилища-убежища предусмотрели при модернизации здания, которой никто, кроме имевших высокую степень допуска, не заметил — институт перестраивали не снаружи. Специалисты из каких-то профильных служб спроектировали и создали сеть тоннелей и защищённых помещений под землёй ещё в 1938 году. И основные опыты с оспой, сибирской язвой, холерой, брюшным и сыпным тифом велись именно там.

Но самым печальным и ощутимым было то, что в надземных помещениях института заканчивали монтаж установок по синтезу пенициллина, оборудование для которых тайно изготовили на «Ревтруде» и «Комсомольце». И именно ТИЭМ, Тамбовский институт эпидемиологии и микробиологии, должен был стать одним из звеньев цепи по производству антибиотиков в СССР. Но не стал. И то, чем завершатся разбирательства комиссии, уже направлявшейся в город, ни Березин, ни Митряшов не знали. Продолжая делать свою работу, совмещая как прежде и внутренние дела, и внешние. Поимка агента уровня «Гефеста» тоже должна была, наверное, сыграть в их пользу. Но это был сорок первый, и это был Народный Комиссариат Внутренних Дел. И то, чем именно должно было закончиться расследование в Тамбове, во всём Союзе знали, наверное, два или три человека. И они совершенно точно могли кардинально поменять уже имевшееся мнение по результатам оценки работы местного облуправления. Потому что имели полномочия, чрезвычайные. И находились эти товарищи точно не в Тамбове.

Ярко, как-то даже остро светили лампы. Такого света вряд ли можно было ожидать где-то, кроме фотостудии. Или операционной. Он заставлял непривычного человека щуриться, отводить глаза. Если у того сохранялась такая возможность.

На побеленной стене висел портрет товарища Сталина и красиво ниспадало аккуратными складками красное знамя. Под суровым ликом вождя, слева от флага, стоял самый обычный стол, за которым — самый обычный стул со спинкой и сиденьем из кожзама. Только вот человек на стуле сидел необычный. А на странном ложе перед ним лежал другой, значительно необычнее. Он не мог щуриться. И моргать он тоже не мог.

Необычным ложе казалось для тех, кто не знал, что это — простая акушерская кровать Рахманова, «рахманка», как