(не) Просто безбашенный - Максим Арх

Однако выспаться в эту ночь мне было не суждено.

— Тревога! Немцы! — почти сразу раздался крик где-то рядом.

И тут же началась стрельба — со всех сторон…

Тот самый крик, что поднял меня на ноги, шёл со стороны Гриньковича и Ковалёва. Сознание ещё тонуло в вязком сне, а тело уже действовало само: рука нашарила в темноте МП-40, пальцы сами легли на цевье и спусковую скобу — тело опередило голову на добрых полсекунды.

— Ложись! — рявкнул я, хотя Тяпушкин уже упал в папоротник рядом, вжавшись лицом в землю.

Ночь стояла без луны: тучи плотно затянули — ни одной звезды не проглядывало, и темнота была такая, что собственная поднятая рука терялась в ней уже на расстоянии локтя. Но конец июня даже такую ночь держит на грани сумерек, не давая ей стать по-настоящему чёрной: над лесом висел мутный серый свет, в котором можно было разглядеть силуэты.

Слева из темноты по нам бил огонь — работали карабины, пистолеты-пулемёты и как минимум один пулемёт.

Были слышны и видны вспышки, трассеры и окрики на немецком.

— К бою! — прохрипел Таранов где-то за спиной, пытаясь подняться.

По паузе между вспышкой и звуком я прикинул: до пулемёта метров двести, может, двести пятьдесят. По числу и разбросу вспышек — стреляет отделение, может, два. Патронов немцы явно не жалели: очереди, хоть и не длинные, шли одна за другой.

Гринькович и Ковалёв открыли ответный огонь наугад. Гринькович — одиночными, из пистолета: другого оружия у него всё равно не было. А Ковалёв — из своего трофейного «Маузера». Так продолжалось минуты две.

Сон, из которого я вынырнул, ещё держал за собой — какие-то обрывки чужого, спокойного мира, где не было ни ночи, ни пулемётов. Он отступал медленно и нехотя, но вскоре я наконец пришёл в себя и вспомнил, где теперь нахожусь и кто я.

С этим осознанием пришло и другое — стреляющие в ночи (и с той, и с другой стороны) жгли впустую — целей никто не видел.

И если на боезапас немцев мне было по большому счёту наплевать, то вот наш скромный боезапас вызывал беспокойство, ибо каждый патрон был буквально на счету.

Не услышав реакции от Таранова, который являлся командиром, я решил взвалить на себя не свойственные и неуставные функции, после чего громко крикнул, обрывая стрельбу:

— Не стрелять! Целей нет, а патронов с гулькин нос!

— Не стрелять, но быть готовым! — эхом откликнулся Таранов, подтверждая мою инициативу.

Наши стволы замолчали. Но так как на фрицев мои мирные инициативы не распространялись, они продолжили палить в нашу сторону.

И тут неожиданно вскрикнул Сидоренко.

— Что у тебя там, Петя? — окликнул того политрук.

— В руку… — он зашипел сквозь зубы. — Выше локтя. Твою ж мать…

Откуда-то из темноты долетело: «Сейчас». Маша подползла к нему и начала перевязку. Руки у неё дрожали, не слушались, но жгут из трофейных бинтов — тех самых, что взяли с убитого санитара на пляже, — она затянула с первого раза.

Вновь ударила пулемётная очередь, на этот раз длинная.

«Не жалеют, гады. Патронов у них, видать, вагон», — подумал я и стал перебирать варианты наших действий. — Отходить? Это отпадает. Преследователи пустятся следом, и мы подставим спины, да ещё и под пулемёт. Так что, тут и думать нечего — вариант отпадает. Второй вариант: отвечать огнём. Но тут возникает вопрос: а чем отвечать, если патронов и так почти нет? На весь отряд едва наберётся пяток полных магазинов! Так что тоже не вариант. А значит, остаётся только одно — снять пулемёт, а заодно закончить земное бытие и самого пулемётчика. Без него остальные немцы в темноту вряд ли полезут, не зная, сколько нас тут и что у нас есть.

— Андрей Николаевич, может, я сгоняю? — крикнул я в сторону Таранова.

— Куда? — прохрипел тот.

— В лес. По грибы.

Таранов не ответил.

— Товарищ командир, каков будет приказ? — позвал я снова.

Тишина. Я повернул голову туда, где должен был лежать политрук, но в темноте не разобрал ничего.

«Неужели пулю поймал?» — мелькнула мысль.

Тут снова захлопали выстрелы, пули срезали ветки над головой, и я вжался в землю.

Голос Лапиной долетел откуда-то сбоку:

— Товарищ политрук без сознания…

— Тогда будем считать, что разрешение я получил, — сказал я себе.

Но Гринькович услышал:

— Ты что, под пули собрался? — правильно понял он мои намерения. — Один? Дурак⁈

Я отмахнулся, не желая тратить время на споры, и сказал:

— Как только пулемёт замолчит — свистну два раза. Вот так. — Показал. — Это будет сигнал вам. Как услышите, тогда сразу поднимайтесь и уходите на юг, вдоль оврага, раз на восток путь нам пока закрыт. Командира берите под руки, тащите, если в себя не придёт. Первым пусть идёт Тяпушкин, он глазастый вроде. Я догоню.

Пока все жались к земле от очередной очереди, я пошёл не от вспышек, а на них.

«Опять, конечно безбашенная выходка, — раздумывал я, обползая очередное дерево. — Но что делать — немецкие пулемёты в этом мире будто специально меня манят. Хочешь не хочешь, а приходится с ними взаимодействовать».

Ползти по траве получалось без хруста, если ставить ногу и локоть медленно, проверяя каждую точку опоры перед тем, как перенести на неё вес. Взял дугу метров шестьдесят левее и вышел расчёту за спину.

Только расчёт, который составлял два человека, оказался прикрыт. По бокам от пулемётной точки находились солдаты противника. Ближе ко мне трое, а в отдалении человек десять, может больше. Одни лежали, другие присели на колено, третьи стояли, прячась за стволами деревьев.

Стал обдумывать свои шансы на успех.

«Если внезапно открыть огонь со спины и постоянно менять позицию, у них не будет времени разобраться, что происходит и сколько нас вообще атакует».

И так прикинул и так — выходило, что шансы есть.

Наметил крюк, по которому можно обойти всех и остаться при этом незамеченным, и медленно двинулся по нему, огибая заросли по самой кромке видимости.

Когда обполз уже половину пути, заметил стоящего во весь рост немецкого солдата — судя по позе и неподвижности, это был секрет, поставленный на всякий случай.

Если бы он не стоял, то я бы его вряд ли заметил. А так он, вероятно, решил размять ноги, вот и выпрямился.

И это меня спасло, а его наоборот — нет…

Я подобрался к