Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Осмотр одного знахаря — это хорошо, но второй взгляд лишним не будет, — спокойно сказал я. — Денег я с тебя не возьму. Если там и правда простой ушиб — подтвержу слова твоего соседа, и будешь спать спокойно. А если знахарь ошибся, парню это может стоить жизни. Чем ты рискуешь, если я просто его посмотрю?

Марта явно хотела отказать, но за перегородкой снова глухо и надрывно кашлянули, и она сдалась.

— Ладно, гляди. Только задумаешь худое — живым со двора не выйдешь, белена тебе сказкой покажется.

Она сунула нож за пояс и пошла за перегородку. Я потрогал пальцем царапину на шее, вытер выступившую каплю крови и шагнул следом.

За перегородкой на широкой лавке полусидел худой парнишка лет четырнадцати. Он крепко прижимал правый локоть к боку и дышал часто, мелко, одними верхушками легких. Когда мы вошли, он только настороженно скосил на меня глаза.

— Ясь, значит? — мягко спросил я.

— Ясь он, — ответила за сына Марта. — Ты его разговорами не томи, ему каждое слово болью отдает.

— Всего один вопрос, Ясь. Когда тебя ударили и куда?

Мальчишка облизнул сухие губы и заговорил короткими урывками, между вдохами:

— Вчера… Забор они ломали, я выбежал… Один с топором замахнулся, я воздуха набрал крикнуть, а другой мне прикладом в грудь. И сапогом в бок, когда упал.

Губы у него были бледными, но еще не синими. Я осторожно приподнял на нем рубаху: справа на ребрах расплылся огромный темный кровоподтек. Я бережно прощупал пальцами каждое ребро. Ясь зашипел сквозь зубы, но кости под пальцами не гуляли и не хрустели, перелома не было.

Тогда я приложил палец левой руки к его груди и постучал по нему согнутым пальцем правой — самый простой врачебный прием, чтобы по звуку понять, что творится внутри грудной клетки. Слева, над здоровым легким, звук шел обычный, ясный. А вот справа зазвучало звонко и гулко, будто я стучал по пустой деревянной бочке. Я приложил ухо к больному боку — дыхание там слышалось еле-еле.

Все понятно. Удар прикладом пришелся ровно в тот миг, когда пацан набрал полную грудь воздуха для крика: от резкого сдавления легкое внутри слегка надорвалось даже при целых ребрах, и часть воздуха вышла в грудную полость, поджав легкое сбоку. Пока разрыв маленький, с этим живут — за несколько дней воздух рассосется сам, нужно только лежать без движения. Выходит, соседский знахарь со своим советом отлежаться почти угадал.

— Кости целы, — успокоил я парня, опуская рубаху. — Но от удара на вдохе внутри немного надорвалось легкое. Лежи ровно и не вздумай вставать, пока я не вернусь, иначе разойдется сильнее. Сейчас руки у печки согрею и спину тебе послушаю.

Я шагнул к печи, и тут за спиной скрипнули доски лавки. То ли мальчишке не хотелось, чтобы его ворочал чужой человек, то ли решил сам повернуться, но Ясь вдруг уперся локтем в лавку и рывком подался вперед.

— Лежать! — крикнул я, оборачиваясь, но было поздно.

Парня скрутил резкий приступ кашля. На втором толчке он коротко вскрикнул, схватился за правый бок и повалился обратно на тряпье.

Кашель оборвался, а Ясь вдруг начал задыхаться. Он судорожно хватал ртом воздух и никак не мог сделать вдох. Я подскочил к лавке, уложил его и увидел, как прямо на глазах синеют его губы, а на шее набухают вены толщиной с палец. Левая половина груди ходила ходуном, а правая застыла на месте.

— Мама… дышать не могу… — прошелестел он синими губами.

Я провел ладонью по его шее и ключице: кожа под пальцами странно захрустела, словно под нее набили сухого снега. Воздух из груди уже пошел под кожу. Марта сзади вцепилась мне в плечо и со всей силы рванула от лавки:

— Что ты с ним сделал⁈ Он же дышал, пока ты не пришел! Вчера его били, а сегодня ты добиваешь⁈

Я даже не обернулся, только жестко сбросил ее руку со своего плеча:

— Судить потом будешь. Не дашь работать, к утру сына хоронить станешь.

Марта застыла с открытым ртом. Я снова постучал пальцем по груди Яся справа — теперь гул стоял до самого низа ребер, а дыхания под ухом не было вовсе.

Случилось худшее: от резкого движения и кашля надрыв на легком разошелся шире, и кусок ткани стал работать как клапан в насосе. С каждым вдохом воздух врывался из легкого в грудную клетку, а обратно выйти уже не мог — копился внутри, сплющивал легкое и со страшной силой давил на сердце. По-нашему это называется закрытым напряженным пневмотораксом. Когда воздух так накачивает грудь изнутри, счет идет на минуты.

Спасти пацана сейчас могло только одно: немедленно проколоть грудную стенку и выпустить лишний воздух наружу. Для этого лучше всего подошла бы толстая полая игла, но у меня в сумке лежал один лишь старый ланцет.

— Марта! Есть в доме тонкая трубка, пустая внутри? Любая сгодится, только живо!

— Да откуда ж… Постой, клистир есть, от покойного мужа остался! Он у меня аптекарским подмастерьем служил.

Клистиром здесь ставили клизмы — это была гладкая костяная трубочка с сушеным бычьим пузырем на конце. Лучшего в этой избе и желать было нельзя.

— Неси сюда бегом! Трубку окати кипятком из печи, а бычий пузырь сунь в теплую воду, чтобы размок и стал мягким!

Пока она металась к печному горшку, я выхватил ланцет. Кипятить его четверть часа времени не было — Ясь на лавке уже закатывал глаза. Я прокалил кончик лезвия над углями и щедро плеснул на него вином из своей фляги.

Марта прибежала с ошпаренной костяной трубкой и мокрым пузырем в горшке, но, увидев в моей руке нож, снова побелела и преградила путь:

— Ты что удумал⁈ Ножом в живую грудь⁈ Он и так еле дышит, ты ж его зарежешь!

Вместо споров я перехватил ее ладонь и прижал ее пальцы к вздувшейся шее сына.

— Пощупай здесь. Чуешь, как под кожей хрустит? Это воздух из порванного легкого под кожу пошел. А внутри груди его еще больше, он сейчас парню сердце остановит. Выпущу воздух — будет жить твой Ясь. Не выпущу — сама видишь.

Марта пошевелила пальцами, ощущая этот жуткий хруст, и лицо у нее стало совсем серым. Она молча убрала руку, положила трубку на край лавки и отступила на шаг.

— Делай, коли взялся.

На правой