Вертикаль - Виталий Штольман

– Вот так. Свезло, что ты на Кубу улетел, а то бы и тебя на пику посадили. – Оська вновь закашлялся, – Мы теперь вдвоем остались и домой нам нельзя. Меня там ищут и бандосы, и менты. Тебе повезло, тебя только бандосы. Если, можно, так сказать.

– А как же пирожки с повидлом?

– Без пирожков. Без пирожков.

– А что я маме скажу? Зачем ты «симку» сломал?

– Объясни ей, как есть, – Маркин протянул левую сим-карту, – Она – мать, а мать все поймет.

Бедолага сел на лавку. Жека не трогал его. Он должен сам осознать новую реальность. Не каждый день на тебя вываливают информацию о том, что троих твоих корешей завалили, а домой теперь ехать нельзя. Как говаривал кто-то из кино: «Жизнь больше не станет прежней».

Маркин курил в стороне.

Доцент трясущимися руками достал телефон, вставил в него «симку». Пролистав справочник, его палец нажал на зеленую кнопку телефона. Затем Оська затараторил, затем молчал, опять тараторил… По лицу его текли слезы. Трясущимся пальцем он нажал на красную трубку, положил телефон рядом и уставился в никуда.

– Пацаны не плачут, пока речь не заходит о матери, – Жека сел рядом.

– И что теперь делать?

– Пошли!

Пацаны встали и ушли в сторону аэроэкспресса, несущего в Москву.

У лавки остались вывалившиеся из сумки магнитики с изображением острова свободы, которые уборщица без особого интереса подмела в совок и выбросила в урну.

***

День. Москва. Щелковский автовокзал.

Пацаны вышли из метро и остановились перед площадью, откуда автобусы развозили людей в самые разные направления.

– Ось, ну ты как?

– Никак.

– Нам нужно тихое местечко. И недорогое. Чтоб денег хватило на какое-то время, – Маркин взглядом изучал таблички на автобусах, – А как тебе Киржач?

– Никогда не слышал.

– Вот и отлично.

Пацаны двинулись в сторону кассы, а затем согласно купленных билетов.

– А долго ехать? – спросил Жека у водителя.

– Часа полтора, может, два… Как пробки! – дежурно ответил тот.

– Понял-принял.

Доцент сидел в дичайшей растерянности.

– Ося, выше нос!

– Как-то не выходит.

– Давай нажремся, как кости где-нибудь бросим.

– Я не против.

– У меня такое настроение, что аж неделю пить хочется.

– Не говори-ка!

Двери автобуса закрылись, и он понес путников в неизвестные дали, где их никто не ждал. Никто не знал. И никто не мог помочь.

День. Москва. Центр.

Смирнов стоял у стены Виктора Цоя и любовался наскальными живописями. На Арбате оказалось по-прежнему дорого и воняло мочой. Типичный реквизит эпохи, тщеславный до крайности и наполненный нагими людскими пороками. Манерные они тут все, противные… Нахватались чуждых идей и выдают за свои. А что скрывается за красивой этикеткой? Шоколадная конфета? Принюхайся! Не с шоколадной фабрики, да? Принужденно улыбаются они, пестрят мастерством, скрывая сгустки желчи. За высоким благородством сей улицы скрывалась банальная мерзость. Все знают об этом, но продолжают бравировать сказочными идеями, ибо уродливый гниющий мир все еще выдает себя за цветущий сад, тут даже самые крепкие умы обречены. Илья чувствовал себя здесь чужим, но спектакль хорош… Драматург учился абсурду у Кафки, отчего зритель видел уставших от съемок женщин, зритель видел лобстера, зритель видел кофе за тысячу рублей, однако ж зритель не видел жизни в этих людях, что максимально ебнулись от зажратости. Капитализм тут развернулся не на шутку, открыв врата ада. Черти полезли со всех щелей и устроили карнавал. Его они не замечали. Что за позорище? Ни одного шильдика из модных домов. Кто этот заблудший странник? Что за крестьянин? Тень? Вошь? Пыль? Никто. Пустое место. Чувство бедности обостряется и гнет свою линию, но лишь для тех, кто тянется к материальному, Смирнова накрывало чувство острой несправедливости, но всем плевать. Одни продавались, другие покупали. Шлюхокцион продолжал работать! Кто кого здесь обманывает? Все. Всех.

К счастью, объявился товарищ Ильи, с которым он когда-то давно учился в академии. Его и ждал. Звали того Наилем Абашевым, что из потомственных чекистов, отчего судьба выдала ему сочный поцелуй. Лубянка благоволила и его пылящимся в шкафу погонам, имеющим по две большие звезды на каждой, и соответствующей должности, дарующей право смотреть в замочную скважину жизни любого пособника зла в пределах необъятной Родины.

– Ну здорова, Смирняга! – пробасил Наиль.

– Здорова, Абаш.

– Давненько меня так никто не называл! – подполковник по-братски обнял старого друга.

– Ну да, ну да, ты ж у нас теперь Наиль Альбертович, важная шишка из управления.

– Не такая уж и важная, вот полковника получу… Другое дело!

– Что же не генерала, брат?

– У генералов свои дети есть! – мужчины по-молодецки рассмеялись, – Пойдем по пивку дернем!

– На Арбате?

– А что ж я не могу позволить угостить друга пивком на Арбате?

– Лихо ты тут развернулся.

Друзья направились по улице и зашли в пивной бар, обладающий свойственной ему темной атмосферой, что подсвечивался лишь легким лазурным неоном где-то в недрах потолка. Народу было достаточно, в основном залетные туристы, увлеченно создающие гул питейной.

– Да, ты не думай! Тут стакан по косарю. Это так побаловаться. Если основательно бухать, то надо в Кузьминки ехать.

– Куда?

– Подальше от центра.

Объявился официант, что с важным видом предлагал самые разные сорта пива, созданные по исключительно авторским рецептам. Заказ в свои руки взял Наиль, а Илюха лишь со стороны недоуменно наблюдал за людьми, что разговаривали будто и не на русском вовсе, однако ж они поняли друг друга. Официант отправился в глубины питейной во славу исполнения воли клиентов.

– Держи! Тут все! – Смирнов достал из портфеля толстенную папку и протянул другу, – Тебе за это сразу полковника дадут!

– Все, как ты говорил?

– Ага. Как в сериале с НТВ. Слепые стремления и тайная страсть. Победа глупости, да торжество коварства. Рука руку размыла, а система покаяния отсутствует. Не хватает только символа дороги куда-нибудь на север.

– Даже так?

– Ага.

Принесли пиво.

– Ну как тебе? – Наиль с интересом наблюдал за провинциальным другом, пытающимся распробовать столичное яство.

– Пиво, как пиво! Чего тут косарь стоит?

– Тут больше за сервис платишь, а не за пиво.

– Не понимаю я вас, москвичей.

– Илюх, а