Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Я с-сухарь стащил… В верхнем сарае у Митрофановых служителей, есть очень хотелось. А вихрастый ихний меня за руку поймал. Сказал, сейчас к голландцу отведут и б-батогами до смерти засекут за воровство. Я испугался, стал просить, сказал, что вы Прохора за пьянку в строй отписать грозитесь и мне тогда совсем погибель… А они переглянулись и говорят: ладно, не поведем к Фогелю и за Прохора словечко замолвим, если ночью снимешь у себя в сарае с полки зеленый штоф и нам вынесешь.

— И ты вынес?

— Вынес, пока дед Евсей у печки спал, а они за плетнем ждали…

Мне сразу вспомнился квадратный след от донышка в пыли на полке. А я-то после канавы смотрел на своих взрослых служителей и подозревал каждого из них! На двенадцатилетнего сироту, который весь день толок мне уголь в миске, я даже не подумал.

— А вино Прохору в ту ночь у ямы кто поднес?

— Н-не знаю, Василий. Может, и они, чтобы спал крепче… — Тимоха вытер нос рукавом. — Только обманули они меня! Как штоф забрали, сразу голландцу донесли, кто его украл. А позавчера вечером за Прохором денщик пришел. Прохор от Фогеля вернулся белый весь и мне сказал: голландец все про твое воровство знает, и если я ему чего важного про немца или про Ваську не выложу — тебе, Тимоха, конец.

Вот, значит, какие «котлы и дрова» обсуждали у штаб-лекаря. Я долго молчал, глядя в темноту двора.

— Тимоха, ну почему ты сразу ко мне не пришел, дурья твоя башка? Неужто я бы тебя из-за сухаря в обиду дал?

— Д-да они ж меня запугали до смерти! Сказали, пикнешь хоть слово, в ту же ночь в реке утопим…

Он беззвучно расплакался, вздрагивая худыми плечами и даже не вытирая лица. Злиться на перепуганного ребенка я не мог. Положив руку ему на плечо, я легонько его встряхнул:

— Ладно, не реви, прикроем. Иди в сарай к печке, только ноги сухой тряпкой насухо вытри, чтобы не слечь, и никому об этом ни слова.

Тимоха кивнул и побрел обратно в барак. Я же вернулся к печи и сел на чурбак рядом с тяжело дышащим Прохором.

Выходило, что вечно ворчащий, пьющий подлекарь сдал меня Фогелю не ради денег или выслуживания, а чтобы спасти от батогов приблудного мальчишку-сироту, которого сам когда-то подобрал. К Келлеру пойти с этой бедой он не решился — пришлось бы сознаться в ночной попойке у ямы, за которую немец грозился списать его в строй. А вернувшись от голландца, Прохор в ту же ночь без единого слова брани помогал мне откачивать отравленного солдата. Даже злости на него у меня почему-то не находилось.

Но мое собственное положение стало хуже некуда.

Во-первых, украденный настоящий штоф наверняка с самого начала стоял у Фогеля. Значит, голландец прекрасно знал, что я показал Митрофану фальшивку, и потому лишь усмехнулся на докладе старика.

А во-вторых, про то, что я «беглый дезертир», Фогель знал уже двое суток, но караул за мной до сих пор не прислал. Почему? Потому что одних слов Прохора мало — тем более что через меня голландец наверняка метил ударить и по самому Келлеру, взявшему беглого в ученики. Фогелю требовалось либо накопать еще что-то на немца, либо найти в полках живого свидетеля, который опознает меня перед штабом.

Оставалось понять одно: сколько у меня в запасе дней и кто я, черт возьми, такой на самом деле.

Утром Прохор все еще горел, но дышал уже тише. Я приложил ухо к его спине между лопаток и прислушался: влажные хрипы внизу легких никуда не делись, воспаление так быстро не отступает.

Тимоха сидел на краю лавки с кружкой теплого настоя таволги и упорно прятал глаза. После ночного разговора мальчишка, похоже, все еще боялся, что я передумаю и выгоню его вон.

— Подложи ему что-нибудь под спину, — велел я. — Пусть полусидит, так ему легче будет откашливаться.

Тимоха торопливо подсунул Прохору свернутый полушубок и снова уткнулся взглядом в кружку.

Я достал свою флягу и налил в деревянную ложку немного хлебного вина. Прохор пятые сутки почти не пил. Резко обрывать запой пьющему человеку, да еще при таком жаре — прямой путь к белой горячке. Пара ложек спиртного время от времени не дадут ему сорваться в тяжелый бред с судорогами.

Подлекарь проглотил вино и слабо поморщился, так и не открыв глаз. Спиртное у меня было на строгом счету, я берег каждую каплю для промывки ран и швов. А теперь отдавал его человеку, который сдал меня голландцу. Но лечат все-таки не за хорошее поведение.

Осип у полога горел десятые сутки. Евсей поил его с ложки по глотку, чередуя подсоленную воду и травяной настой. Пульс у парня частил, но держался ровно. До перелома болезни оставалось два-три дня, и тогда станет ясно, выдержит ли истощенное сердце резкий спад жара.

Выйдя во двор, я тяжело опустился на чурбак у ворот, прямо под нашей счетной доской. Дерево под моим весом сразу ушло в раскисшую после паводка грязь.

Положение выходило скверное. Фогель знал, что я беглый, но почему-то медлил. Ему явно не хватало живого свидетеля. Слов пьяного Прохора для военного суда маловато — нужен тот, кто прямо ткнет в меня пальцем перед начальством. Скорее всего, люди Фогеля уже искали Семена по драгунским полкам.

Сколько у меня оставалось времени, я не знал, но вряд ли много. Нужно было трезво прикинуть варианты.

Собрать сумку и податься в бега за реку или с обозом? Глупость. Без подорожной бумаги меня схватят на первой же заставе, а побегом я только докажу перед Келлером и штабом, что Фогель был прав.

Пойти с повинной к самому Келлеру или к начальству? Тоже шаг вслепую. Я ведь понятия не имел, в чем именно меня обвинят. Одно дело, если прежний Василий просто отбился от своих в ночном бою под Гродно, и совсем другое — если он бросил пост, украл казенные деньги или убил кого-то на дуэли. Пока я сам не знаю правды, любое признание может стоить головы.

Оставалось перехватить Семена раньше людей голландца. Но Семена я сам взял на крючок у реки, припугнув доносом за молчание. Денег он от меня больше не ждет, а значит, при встрече разговаривать не станет — просто поднимет крик и позовет караул. Искать же свой полк через штабного