Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
Дверь бани распахнулась, и из пара высунулась раскрасневшаяся Аксинья:
— Котел свободен! Ну, кто первый, старшие? Сами разберетесь или писаря позвать?
— Иди, ты раньше меня пришел, — уступил я Митрофану.
— Только ты про мои слова никому не говори, — буркнул старик, подхватывая узел. — На людях мы с тобой вроде как соперники.
* * *
К полуночи сарай наконец затих. Я сидел на чурбаке у печи, доедал остывшую кашу и вертел в руках желтый кусок воска от Марты. Само по себе масло на ткани сохнет долго, а если сварить его с воском, пропитка схватится быстро, и получится отличная клеенка. Холст на это дело можно было выпросить у Келлера.
— Потеснись, Василий, дай спину погреть. — На лавку рядом со мной с кряхтением опустился Евсей. — Ох, поясница ноет, спасу нет. Как сырость пошла, так и крутит.
— Заметил я: как работать надо, так она у тебя и ноет.
— Это да, спина у меня умная, — ничуть не обиделся старик и подул на свою кашу. — Сарай этот проклятый все жилы вытянул. Я уж думал, тут и помру.
Он ел не спеша, поглядывая на ворота, где в темноте висела моя счетная доска.
— Зря ты это с зарубками затеял, — негромко уронил он. — Писарь в тот же час к голландцу побежал жаловаться.
— Пусть бежит. Зарубки с доски от этого не пропадут.
— Зарубки-то не пропадут…
Евсей вздохнул и промолчал, но мысль его была понятна без слов: пропасть мог я сам. Я давно собирался расспросить его об одной вещи, и сейчас случай был самый подходящий:
— Ты в первый день сказал, что вас в этот сарай силком сослали. За что тебя Фогель сюда загнал?
Евсей перестал жевать и принялся дуть в ложку, хотя каша давно остыла.
— За язык, Василий. Увидел раз то, чего мне видеть не полагалось, да при людях и сболтнул.
— И что же ты увидел?
— Что увидел, то и забыл. Мне так спокойнее, да и тебе тоже.
Он выскреб миску и поставил ее на пол. В двух шагах от нас под полушубком лежал Прохор, повернувшись лицом к стене — спал он или прислушивался, понять было нельзя. Помня слова Кузьмы о том, что Прохора водили к Фогелю, расспрашивать дальше при нем я не стал и перевел разговор на хозяйство:
— Масла бы мне льняного достать, Евсей, хоть горшок. Хочу холст с воском проварить, чтобы кровь и воду не пропускал. Да только в городе его не купишь, и денег лишних нет.
Евсей сразу оживился, повернулся ко мне и, кажется, напрочь забыл про свою поясницу:
— А на кой-его покупать? Старший обозный больше всего трясется, что с него за казенные сани спросят. А бочонок с льняным маслом у него в обозе стоит — они им парусину от гнили мажут, я сам видал. Вот подойду я к нему утром и вздохну тяжело: сани-то, скажу, по описи твои, а у нас в сыром сарае полозья преют и гниют. Промазать бы их маслом, да взять негде. Он мне со страху сам нальет и еще спасибо скажет!
— А если проверять придет?
— Так мы один крайний полоз у входа густо и намажем, где свет падает — пусть блестит. Кто ж там считать станет, сколько масла в дерево ушло, а сколько на твой холст?
Я представил себе хмурого обозного над блестящим полозом и впервые за весь день рассмеялся. Довольный Евсей подобрал пустую миску и вполне бодрым шагом направился к своему месту.
* * *
Прохор с самого вечера отказался от ужина и лежал на лавке у печи под полушубком. А после полуночи его вдруг начало сильно трясти. Я тронул его лоб — кожа горела и взмокла от пота. Приложив ухо к его спине, я отчетливо услышал внизу легких влажные хрипы при каждом вдохе.
Воспаление легких, которого после ледяного купания в паводок я ждал у половины сарая. К тому же Прохор уже пятые сутки почти не пил спиртного, и на фоне высокого жара у него запросто могла начаться белая горячка. Я напоил его теплым настоем таволги и остался дежурить рядом. На самом краю той же лавки спал Тимоха, подтянув колени к подбородку.
Прохор глухо метался в жару и бормотал что-то про обозную дорогу и старые песни. У меня самого слипались глаза, и я почти не вслушивался, пока он вдруг не заговорил громче:
— Не троньте мальчишку… я сказал, все сказал… голландцу…
Сон с меня слетел мгновенно. Я оглянулся на спящий сарай и наклонился к самому его лицу:
— Что ты сказал, Прохор? О чем голландцу доложил?
Он снова невнятно забормотал про дорогу. Тогда я крепко взял его за плечо и спросил строже, подделываясь под жесткий тон денщика Фогеля:
— Говори, что ты сказал голландцу!
Прохор повернул голову и уставился куда-то сквозь меня мутными глазами — в бреду он меня не узнавал и отвечал кому-то другому:
— Что Васька дезертир… у реки сам слышал…
Дальше он снова зашептал что-то про мальчишку и затих. Я же сидел не шевелясь и чувствовал, как холодеют пальцы.
Слово «дезертир» прозвучало вслух только один раз — в тот зимний вечер на берегу реки у драгунского лагеря, когда я разговаривал с Семеном. Вокруг тогда не было ни души, кроме глухой стены сарая да голых кустов у воды.
Выходит, в тех кустах сидел пьяный Прохор, бегавший к драгунам за вином, и слышал каждое наше слово. Вот на какие «долги» он намекал мне на привале по дороге в Минск! Он знал про дезертирство с самого начала, но все эти недели молчал. А теперь выложил все Фогелю. Оставалось понять, при чем тут мальчишка.
Я осторожно потряс Тимоху за плечо и приложил палец к губам, чтобы не шумел. Вывел его мимо спящих рядов наружу, в темноту двора к нашей отчетной доске. Стоя босиком на сырых досках мостков, парень никак не мог проснуться и мелко дрожал от холода.
— Прохор сейчас в жару мечется и кричит, чтобы тебя не трогали, — тихо сказал я. — Говорит, откупил тебя у голландца. Кто тебя прижал, Тимоха?
Тимоха проснулся разом. Даже в темноте было видно, как у него задрожал подбородок.
— Н-никто меня не трогал, Василий.
— Прохор ради тебя сдал меня Фогелю. Бить я тебя не стану, но я должен знать правду: что ты натворил?
Мальчишка долго смотрел себе под ноги и шмыгал носом. Я не торопил.