Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

Выходило, мне нужен кто-то другой из того же драгунского полка. Человек, который знал прежнего Василия в лицо и мог рассказать мне правду до того, как за мной придут. Вот только где его взять, я пока не представлял.

От ворот, осторожно ступая по жердям, шел Евсей с глиняным горшком в руках. Вид у старика был до того довольный, будто он и думать забыл про свою больную поясницу.

— Вот, Василий, льняное масло, — он бережно поставил горшок мне под ноги. — Обозный сам налил, да еще и спасибо сказал.

— Неужто проникся рассказом про гниющие полозья? — усмехнулся я.

— А то как же! Я так вздыхал да охал, что он чуть слезу не пустил над своими казенными санями.

Я достал из-за пазухи желтый круг воска, полученный вчера от Марты.

— Растопи воск в масле на слабом огне, только гляди, чтобы не вспыхнуло. Холст я к обеду у Келлера возьму, пропитаем его горячей смесью, и будет нам непромокаемая клеенка под лежачих.

Евсей обеими руками унес горшок к печи. В дверях мелькнул Тимоха и тут же спрятался обратно в полумрак сарая. Ночью я пообещал мальчишке прикрыть его, и слово надо было держать. С этого я и решил начать день.

* * *

Старшего подлекаря Митрофана я нашел у верхнего сарая. Он стоял над поленницей и отчитывал молодого служителя за сырые дрова. Увидев меня, старик махнул рукой, отпуская парня.

— О, Василий, — Митрофан вытер ладони о фартук. — Никак опять угля принес?

— Не угля, Митрофан. Разговор у меня к тебе, и он тебе не понравится.

Старик сразу перестал улыбаться и настороженно покосился на ворота своего сарая.

— Ну, говори, раз пришел.

— Твой вихрастый поймал моего мальчишку на украденном сухаре. Теперь пугает его батогами и грозится в реке утопить. Тимохе двенадцать лет, Митрофан.

— Да брось, — подлекарь недоверчиво нахмурился. — Дурни они у меня горластые, это верно. Но чтобы мальца рекой стращать… С чего ты взял, что он тебе со страху не наплел?

Он упер руки в бока. Похоже, Митрофан сам ругал своих работников, но чужому оговаривать их не давал. Сказать напрямую про допрос Прохора я не мог, но доказательство у меня было железное.

— Не соврал он, Митрофан. Ты ведь сам мне вчера у бани жаловался, что вихрастый бегает к денщику голландца и глаза от тебя прячет? Вот тебе и ответ, зачем он туда бегал. В ту ночь, когда он поймал Тимоху на сухаре, они с денщиком заставили мальца выкрасть у меня с полки зеленый штоф Фогеля с ревенной водкой и передать им за плетнем. А как получили штоф — тут же мальчишку голландцу и сдали. Не веришь мне, так позови вихрастого да спроси в лоб про штоф за плетнем, сам на его лицо посмотришь.

Митрофан открыл было рот, но промолчал. С минуту он тяжело смотрел на поленницу, сопоставляя пропажу штофа, вчерашнюю ухмылку Фогеля на докладе и беготню своего служителя. Потом зло сплюнул в грязь.

— Сволочи, на малого лезть… — Он оглянулся на сарай и понизил голос: — Я ведь им еще после той драки у проруби строго-настрого наказал ваших не трогать и за Прохором не следить. А они, выходит, у меня за спиной мальчонку в оборот взяли?

— Выходит, так.

— Ну я им устрою правеж, до конца службы не забудут, — старик сжал кулак так, что побелели костяшки. — Подлости я у себя не потерплю. Велели с тобой тягаться — я честно тягаюсь, а пакостить исподтишка не нанимался.

— Только про меня и Тимоху вихрастому ни слова. Скажи, сам приметил, как он с денщиком у плетня шептался, иначе мальца со зла точно со свету сживут.

Митрофан кивнул и тяжело вздохнул. Злость у него прошла, и на лице осталась одна привычная усталость.

— Мне бы и своих забот за глаза хватило, парень. Думали, распутица дороги развезла, так хоть передохнем без новых раненых. Куда там! Шведы и по грязи шастают — вчера наш конный разъезд за мельницей на них напоролся. Привезли к нам троих драгун: один еще в дороге помер, второй ночью преставился, а третий вон в углу лежит, мучается. Батюшка Генрих поковырял ему рану железным щупом, пули не сыскал и велел завтра поутру ногу отнимать. Да только он, по всему видать, и до утра не дотянет — горит весь.

При слове «драгуны» я сразу насторожился.

— Драгуны, говоришь? И этот один еще живой? Покажи мне его, Митрофан.

— Ты что, парень, с ума спятил? — старик даже отступил на шаг. — Это больной самого штаб-лекаря. Увидит он тебя в моем сарае — обоим розог всыплет!

— Я только взгляну. Руками трогать не стану, пока сам не дозволишь.

— Да на кой он тебе сдался?

— На то, что я лекарь, Митрофан, а у человека нога под пилу идет. Ты мне пять минут назад за уголь спасибо говорил? Вот и выручи в ответ, пусти глянуть.

Старик засопел и поскреб бороду. Спорить ему явно не хотелось, да и отказать после угля, спасшего его больных, было совестно.

— Ох, доведешь ты меня до греха… — махнул он рукой. — Пошли. Батюшка Генрих сейчас у себя обедает. Только живо.

* * *

В воротах верхнего сарая нам преградил путь тот самый вихрастый служитель. Увидев меня, он сразу подобрался и недобро прищурился.

— Чего ему тут надобно, дядька Митрофан?

— Не твоего ума дело, — отрезал старик. — Ступай дров наколи, да посуше выбирай. А с тобой у меня вечером будет отдельный разговор.

Вихрастый перевел взгляд со старшего на меня. Похоже, он смекнул, откуда ветер дует, но перечить при чужом не посмел — только нарочно задел меня плечом, когда протискивался в двери.

Внутри было темно и душно, тяжко несло прелой соломой и старым гноем. Больные лежали плотными рядами, и многие даже не повернули головы на скрип ворот.

Драгун лежал у дальней стены, в стороне от остальных. Это был рослый, широкий в плечах мужик с перебитым, свернутым набок носом.

Этот нос я узнал с первого взгляда. Во второй деревне у коновязи именно этот драгун долго и пристально провожал меня глазами.

Раненый метался в жару и хрипло бормотал что-то про коня. Глаза его были полуоткрыты, но ни меня, ни Митрофана он не узнавал.

— Руками ты обещал не трогать, — напомнил из-за плеча старик.

— Обещал, пока ты не позволишь. Так позволь.

Митрофан безнадежно махнул рукой, и я