Решётка и клятва - Cinder

— Безусловно, у вас есть время на раздумья. — Он улыбнулся. Это была улыбка победителя: он уже видел меня за работой на свои нужды, он понимал, что выбора у меня нет. — Вас сопроводят обратно в камеру, а завтра жду вас с ответом.

Он сел за стол, давая понять, что разговор окончен. А мне ничего не оставалось, кроме как выйти из кабинета.

Ливси ждал меня в коридоре, и вид у него был такой, будто это он полчаса просидел напротив Гордона, а не я. Бледный, и руки девать некуда.

Всю дорогу до камеры он молчал. Потом отпер замок, пропустил меня внутрь, запер — и не ушёл.

— Мастер, — сказал он в решётку очень тихо. — Мне сегодня одна женщина на рынке передала вот это. Для вас.

И просунул между прутьями сложенную вчетверо тряпицу. Я развернул. На ней углём, коряво, было выведено три слова: «Не разлёживайся. Ночь».

Я перечитал их раза четыре. Почерк был чужой, подписи не было, и объяснить, кто это прислал и что оно значит, могли примерно все, включая человека, из кабинета которого я только что вышел. Проверка — самое простое, что можно сделать с заключённым, которому только что сделали предложение и дали день на раздумья. Дать ему надежду и посмотреть, что он с ней сделает.

— Ты это читал? — спросил я.

— Я читать не умею, — сказал Ливси. — Потому и не выкинул, а вам принёс. Мало ли что там.

И вот тут до меня дошло, в каком он положении. Он молча пронёс арестанту записку с улицы. Через ворота, мимо двух постов, у себя за пазухой. Не важно, что в ней написано, — важно, что он её пронёс, и если это всплывёт, объяснять «я читать не умею» он будет уже в соседней камере.

— Ливси, — сказал я как можно спокойнее. — Ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

Он понимал. Я видел по лицу, что понял он это ещё на рынке, и всю дорогу шёл с этим, и молчал именно поэтому.

— Так а что мне было делать? — Он развёл руками, и получилось у него жалко. — Она сказала — для плотника. Я и подумал: ну, отдам, и всё. А теперь-то что?

— А теперь у тебя ровно два выхода, — сказал я, и врать ему сейчас было бы последним делом. — Первый: ты идёшь к Люциусу и всё ему рассказываешь прямо сейчас, пока не поздно. Он человек разумный, может, и обойдётся.

— А второй?

— А второй тебе не понравится.

Он постоял, глядя куда-то мне в грудь.

— Утром вы мне предлагали работу, — сказал он наконец. — Я отказался.

— Отказался.

— Предложение ещё в силе?

— В силе. Только я тебе утром врал. — Я сел на солому, потому что стоять было уже тяжело. — Никакой мастерской у меня нет. Есть недостроенный корабль, обгоревший дом и долг, который я даже посчитать не могу. И я понятия не имею, что будет ночью и будет ли вообще.

— Зато у вас есть руки, — сказал Ливси. — А у меня теперь ничего нет, кроме записки, которую я пронёс.

Он помолчал и добавил уже совсем другим голосом:

— Матери я всё равно посылать буду. Из чего-нибудь.

— Значит, договорились, — сказал я. — Вечером принеси мои вещи, они где-то здесь должны быть. И, Ливси. Если ночью ничего не случится, ты этого разговора не помнишь.

Он кивнул и ушёл, позвякивая ключами, и я долго слушал, как этот звон удаляется по коридору.

Я не знал, придёт ли кто-то ночью. Я не знал даже, придёт ли Ливси, — с него сталось бы за ночь передумать и пойти всё-таки к Люциусу, и я бы его, честно говоря, не осудил. Единственное, в чём я был уверен: если эту записку написал Гордон, то завтра утром меня приведут в тот же кабинет и там будет уже другой разговор.

Нужно было отдохнуть, но получилось хуже, чем хотелось бы. Тело расслабилось, а голова — нет: то и дело прокручивала разговор с Гордоном, потом соскальзывала на завтрашний ответ, который я так и не придумал, потом на три слова углём по тряпке.

«Не разлёживайся. Ночь».

Если это Генри — а больше вроде и некому, — то мальчишка где-то нашёл людей, у которых хватает духу лезть в тюрьму градоначальника. Люциус ведь прямым текстом сказал: друзья заключили сделку, а он посредник, — и я тогда пропустил это мимо ушей, потому что был занят миской. И вот это пугало меня едва ли не сильнее всего остального, потому что такие люди не помогают бесплатно, и платить за меня будет не он.

А если это не Генри, то завтра я узнаю, как в этом мире проверяют на прочность.

Солнце давно село, когда я услышал шаги — не мерные и скучающие, как обычно, а быстрые, нервные. Ливси. Он подошёл к решётке и, ничего не говоря, начал возиться с замком. Пальцы у него дрожали сильнее, чем у меня в первый день в этой камере.

— Тише ты, — прошептал я, — а то весь коридор перебудишь своим лязгом.

— Простите, Мастер, — так же шёпотом отозвался он. — Просто я такое первый раз делаю.

— Заметно. А к чему такая спешка? — Я не удержался от короткой ухмылки, хотя сердце и у меня колотилось не хуже, чем у него.

— Нас ждут во дворе, — выпалил он нервно.

Замок наконец поддался. Ливси завозился с кандалами, снял их и аккуратно, чтобы не звякнуло, положил на пол, а потом сунул мне в руки свёрток — мою одежду, топор и, слава богу, саблю с ножнами: видимо, Люциус сдержал слово насчёт вещей.

— А кандалы снова наденешь на меня, когда всё закончится? — я усмехнулся, затягивая пояс.

— Если доживём оба — то с радостью, — фыркнул он, и я в который раз подумал, что зря его определили в тюремщики: юмор у парня что надо.

Мы пошли по коридору —