Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
— Так ведь по осени, еще под Вильно, грех с тобой вышел… В кости ты тогда крепко проигрался, а как срок платить подошел — на целую неделю из полка в соседнее местечко самовольно ускакал. От карточного долга прятался, пока капитан за тобой разъезд не послал. Еле тогда то дело замяли, до полковника не довели. А перед самым Гродно ты Семену десять ефимков в карты спустил.
Ефимками здесь звали большие серебряные талеры. Для капрала полсотни таких монет были огромными деньгами. Значит, у реки Семен требовал с меня не только плату за молчание, но и старый карточный долг.
— Семен в ту ночь при коноводах стоял, как ты на мосту рубился — не видал, — закончил Павел. — Вот по старой памяти и рассудил, что ты опять под шумок боя от долга утек. Да и не он один в роте так подумал.
— А ты сам как решил?
Драгун долго молчал, глядя в потолок.
— А я тебя на мосту под саблями видел, — ответил он наконец. — Только и в самоволку ты осенью бегал, то тоже было. Вот и не знаю теперь, каков ты есть.
— Бежал бы я от своих — не стал бы тебя из верхнего сарая вытаскивать, — возразил я. — Отпилил бы тебе голландец ногу, ты бы к утру под пилой помер, и никто бы меня здесь в лицо не узнал.
Павел тяжело заворочался на санях и поморщился, потревожив резаное бедро. Ответил он не сразу:
— Твоя правда… По уставу мне бы в полк доложить надо, что ты живой сыскался. Да только и у меня там свой интерес имеется. Конь мой строевой в роте остался — гнедой, с белой проточиной во весь лоб. Пока я тут лежу, его другому отдадут, а то и в обоз под хомут спишут. Капитан за рядового пальцем не пошевелит, а коли свой капрал перед ним слово скажет, коня приберегут.
Проточиной у коней называли белую полосу через всю морду, ото лба до самых ноздрей. Получалось, что я был нужен Павлу не меньше, чем он мне.
— Дай мне два дня, Павел. До той поры никому ни слова — ни своим, ни здешним. Через два дня я сам приду в полк и объявлюсь капитану. И гнедого твоего там за тобой оставлю.
— А ежели опять сбежишь, господин капрал?
— От тебя сбежишь, пожалуй. Ты меня и с дыркой в бедре на костылях догонишь.
Драгун усмехнулся в усы и кивнул:
— Ладно, Василий. Два дня я молчу. А там ступай в полк и коня моего выручай.
Я отошел к печи. Павел за моей спиной еще долго ворочался на санях, устраивая раненую ногу.
* * *
— Василий, вставай скорей! Осип холодеет!
Захар тряс меня за плечо с такой силой, что лавка подо мной ходила ходуном. Я вскочил, еще не проснувшись толком, и в темноте больно налетел коленом на чурбак.
У полога в глиняной мисочке с салом тускло горел фитиль. Евсей стоял на коленях возле саней Осипа и растерянно сжимал в руках мокрую холстину.
— Обтирал я его, как ты с вечера велел, — забормотал старик. — А он вдруг весь потом облился и холодный сделался, что твоя лягушка в колодце.
Я приложил ладонь Осипу на лоб. Еще вечером парень горел огнем, а теперь кожа была ледяной и липкой от пота. Губы посинели, нос заострился. Пульс на худом запястье я поймал не сразу — он бился часто и слабо, едва заметной ниточкой.
Это был перелом болезни, которого я боялся все последние дни. Сыпной тиф довольно долго сжигал Осипа, и теперь жар рухнул за одну ночь. Ослабшие за время лихорадки сосуды разом обмякли, и кровяное давление упало. К тому же парень потерял с потом слишком много воды, и сердцу просто нечего было качать по жилам.
— Осип! Слышишь меня?
Он не ответил и даже не приоткрыл глаз. Я зачерпнул ложкой подсоленной воды из кружки и поднес к его губам. Вода тут же потекла по подбородку на рубаху — глотать он уже не мог.
— Отходит парень, — тихо сказал Евсей и перекрестился. — Позвать бы кого, свечу зажечь…
— Рано ты его хоронишь, Евсей. Воды ему сейчас надо, и много.
— Так ведь не глотает он! — всплеснул руками Захар. — Начнешь силой лить — захлебнется на месте!
— Раз через рот не идет, значит, пустим воду с другого конца.
Захар с Евсеем переглянулись в полумраке. Я быстро прикинул, что у нас есть под рукой. Обычная клизма тут не годилась: если влить в беспамятного человека кружку воды разом, ослабевшая кишка ее не удержит, и все тут же выльется обратно.
Зато если подавать теплую соленую воду по одной капле, стенки кишки впитают ее почти целиком, и вода уйдет прямо в кровь. Через двести лет такое капельное вливание назовут капельницей Мерфи, по имени американского хирурга. До появления стеклянных капельниц с иглами для вен этот способ спас жизни тысячам тяжелораненых. Только для этого мне нужен был клистир.
— Тимоха! — негромко крикнул я в сторону печи. — Ты не спишь?
Мальчишка тут же сел на краю лавки, свесив босые ноги. Похоже, он и не смыкал глаз.
— Мне нужен клистир. В дорожной сумке у Прохора за печью должен быть, поищи живо!
Тимоха без лишних вопросов нырнул в угол за печью, где лежал Прохор, и пошарил в его кожаной сумке. Через минуту он принес мне гладкую костяную трубку и сморщенный бычий пузырь с тонким кожаным рукавчиком. Почти такой же клистир недавно выручил меня у Марты.
— Евсей, грей воду в малом горшке и разводи солью по мерке. Захар, неси кусок чистой бересты, гусиное перо потолще и выстругай мне пару плоских щепок с мелким клинышком.
— На кой-тебе ночью перо со щепками сдались? — опешил Захар, но спорить не стал: — Сейчас принесу!
Пока грелась вода и отмокал сухой пузырь, я взялся за сборку. В кипяток я насыпал соли мерной ложечкой — ровно столько же, сколько мы клали больным в питье. Потом свернул из гибкой бересты узкую воронку и накрепко привязал ее к костяной трубке клистира.
У толстого гусиного пера я срезал ножом оба кончика, получив короткую твердую трубочку. Одним концом я вставил ее в горло бычьего пузыря, а на другой натянул мягкий кожаный рукавчик, который шел от пузыря к воронке. Через открытую трубку вода побежала бы струей, так что рукавчик нужно было пережать.
Я наложил поверх рукавчика две плоские щепки