Лекарь Петра Великого - Яростный Мики
Мы с Евсеем осторожно повернули Осипа на левый бок и подогнули ему колени. Я смазал костяной наконечник топленым салом и ввел его, как ставят обычный клистир. Пузырь с теплой соленой водой я подвесил на веревке к балке, на локоть выше воронки.
Сперва вода побежала из кожаного рукавчика тонкой струйкой. Я слегка подбил клинышек рукоятью ножа, и вместо струйки пошли частые капли. После второго легкого удара они стали падать в воронку размеренно, ровно по одной капле в секунду. Как раз столько кишка и успевала впитать. По костяной трубке капли уходили внутрь, и наружу не пролилось ни одной.
Захар все это время стоял у саней, разинув рот. Наконец он не выдержал:
— Ты его через зад по капле до утра поить удумал⁈ Да где ж такое видано, Василий?
— Нигде не видано, — согласился я. — Только иначе он до утра не доживет, сердце встанет.
— Срамота-то какая, Господи, — пробормотал Евсей, отводя глаза. — Прости нас грешных.
— Кишка воду пьет не хуже рта, только медленно, — объяснил я им. — До рассвета в него по капле кружек пять уйдет, и жилы снова наполнятся.
Евсей с сомнением покачал головой, а Захар обошел сани, присел на корточки и долго разглядывал подвешенный пузырь, зажатый щепками рукавчик и воронку. Ворчать он почему-то перестал.
— У меня в первый год под Нарвой братишка меньшой вот так же в шалаше от горячки помер, — глухо обронил он, глядя на бледное лицо Осипа. — Тоже перед рассветом захолодел весь в мокром поту, пить перестал — и к утру остыл на руках. Полковой лекарь тогда только руками развел, мол, Божья воля… А оно вон как можно было. Говори, Василий, чего делать?
— Сидеть рядом и считать капли, — я указал ему на чурбак прямо под пузырем. — Между двумя каплями ты должен успеть про себя сказать «раз-и». Пойдут чаще — подбей клинышек чуть глубже, пойдут реже — вытяни назад. Опустеет пузырь или вода остынет — сразу зови меня.
Захар молча кивнул и уселся на чурбак. В тусклом свете фитиля было видно, как беззвучно шевелятся его губы, отсчитывая капли.
До рассвета я трижды подогревал воду у печи и доливал пузырь. Евсей прикорнул на лавке, Захар же так ни разу и не встал со своего места. Пару раз он осторожно трогал клинышек ногтем, когда капли начинали частить, и будил меня, только когда пузырь пустел.
Ближе к утру я снова взял Осипа за запястье. Пульс под пальцами стал реже и заметно полнее, чем ночью. Кожа согрелась, мертвенная синева с губ ушла, и лоб сделался сухим и теплым.
Когда в щелях ворот посветлело, Осип вдруг шевельнулся под тулупом и открыл глаза. С минуту он непонимающе смотрел на висящий над ним бычий пузырь, а потом сипло выговорил:
— Братцы… Каши бы мне. Есть охота, мочи нет.
Захар вскочил с чурбака так резко, что едва не сшиб пузырь головой.
— Ожил, леший! — он аж руками всплеснул. — Слыхал, Василий? С вечера ведь пластом лежал, зубы ложкой не разжать было, а тут поди ж ты — каши ему подавай!
— Жидкой, на воде, и понемногу, — сказал я, убирая трубку и воронку. — Сразу всю миску не давай, желудок не справится.
— Сам и сварю, никому не доверю! — Захар бодро зашагал к печи и буркнул через плечо: — А капли эти твои я теперь и во сне считать буду.
* * *
Утром я сходил за мост к Марте, там как раз подошел обещанный третий день.
Ясь сидел на лавке, обложенный тулупами, и дышал ровно. Я приложил ухо к правой стороне его груди. Воздух проходил до самого низа, значит, легкое расправилось.
Только внизу при каждом вдохе слышались негромкие влажные хрипы. Из-за большого синяка на ребрах парень дышал вполсилы и берег бок от боли, да и лежал почти не шевелясь. Мокрота застаивалась в легком, и начиналось воспаление.
Я попросил парня выдохнуть и одним плавным движением вынул костяную трубку. Потом сразу прижал к ранке лоскут нашей новой вощеной клеенки, чтобы внутрь не затянуло воздух. Сверху туго перебинтовал грудь чистым холстом. Ясь тут же попытался спустить ноги на пол, но Марта поймала его за плечо и усадила обратно.
— Еще неделю сидеть тихо, ни дров, ни ведер в руки не брать, — наказал я им обоим. — И дыши глубже, Ясь, хоть и больно, иначе мокрота в груди застоится. — Я повернулся к Марте. — Хрипит у него внизу. Завари ему сбор, что от груди даешь, и пои теплым три раза на дню.
— Мать-и-мачеха с корнем алтея у меня есть, сегодня же заварю. — Марта погрозила сыну пальцем. — Слыхал, что тебе сказано?
На обратном пути мне предстояло решить еще одну задачу. За эти дни полк Павла могли перевести на другое место, так что искать его завтра наугад значило потерять целый день. Узнать, где стоят драгуны, можно было только через госпитального писаря, но спрашивать в лоб про свой полк было опасно.
На мостках у верхнего сарая я встретил писаря Фогеля с чернильницей на шнурке. Заранее расчерченный лист серой бумаги лежал у меня за пазухой.
— Здорово, писарь. Дело к тебе есть.
Писарь остановился и неприязненно оглядел меня сверху вниз:
— Вот уж с кем у меня дел нет, так это с тобой, Василий. Чего надобно?
— Драгун раненый, которого я позавчера у Митрофана забрал, на поправку пошел. Мне надо знать, из какой он роты и где их полк сейчас стоит. Бумагу в часть послать, да и коня его где-то держат.
— Ишь ты, справку ему подавай! — писарь даже пятнами пошел. — Ты мне на воротах доску с черепом прибил, при пехотном капрале меня на смех поднял, а теперь ради тебя в бумагах рыться стану?
— Не ради меня, а для казенного учета. Учет ведь на тебе.
— Вот я без твоих подсказок и учитываю!
Он повернулся, собираясь обойти меня по мосткам, но я шагнул вперед и развернул перед ним принесенный лист. На бумаге было расчерчено пером пять прямых столбцов: «День», «Принят живым», «Привезен при смерти или мертвым», «Выписан», «Умер в сарае».
— Это что еще за грамота? — писарь недовольно сощурился, но бумагу из моих рук взял.
— Тут каждый больной на своем месте. Кого привезли с обозом уже мертвым, того я записываю в этот столбец, а