Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

Драгун на лавке давно обмяк и провалился в тяжелое забытье. Я снова проверил пульс на стопе — бился часто, но уверенно.

Тимоха у края лавки собирал инструмент и старательно оттирал щипцы Келлера, не поднимая головы.

— Молодец, Тимоха, хорошо подавал, — тепло сказал я ему. — Без тебя бы мы так споро не управились.

Мальчишка шмыгнул носом и принялся тереть сталь с удвоенным усердием. Вынутую пулю я завернул в чистую тряпку, чтобы отнести Ивану Федоровичу.

* * *

Всю ночь и весь следующий день драгун метался в послеоперационном жару. Я отпаивал его по ложке соленой водой и настоем таволги, а повязки со мхом менял, едва они тяжелели от сукровицы. Когда меня самого начинало клонить в сон прямо на чурбаке, у изголовья садились Евсей или Тимоха.

Утром, как и предсказывал Келлер, в дверях сарая появился Фогель. Голландец постоял над санями драгуна, холодно оглядел чистую повязку, сквозь которую не проступило ни капли крови, и молча вышел. О чем он при этом думал, по его лицу понять было нельзя.

А к вечеру жар наконец спал. Драгун так сильно пропотел, что рубаху под ним пришлось менять дважды, и дыхание его стало глубоким и ровным.

Когда в сумерках я в очередной раз присел на край его саней со свежей кружкой взвара, он смотрел на меня совершенно чистыми, осмысленными глазами.

— Ну как ты, брат? Отпустило маленько?

— Живой вроде… — голос у него вышел сиплый, треснувший. — Нога-то… на месте?

— На месте твоя нога, никто ее не тронул. Сам глянь.

Я приподнял край рогожи. Драгун долго и недоверчиво смотрел на перевязанное бедро, осторожно пошевелил пальцами стопы и шумно выдохнул. С минуту он лежал молча, глядя в темные балки потолка и явно собирая в голове то, что с ним стряслось, а затем медленно перевел тяжелый, внимательный взгляд на мое лицо. Голова у него работала уже ясно.

Я проверил, что служители возятся у печи и нас не слышат, наклонился чуть ближе и негромко спросил:

— Ты ведь узнал меня, верно? Еще в тот раз у вашей коновязи во второй деревне, когда я к Семёну приходил. Глаз ведь с меня не сводил.

— Узнал, как не узнать… — глухо ответил драгун.

— А отчего ж тогда смолчал? Если признал своего — почему не окликнул, не подошел даже?

— А с чего мне было к тебе соваться? — он хмуро повел плечом. — У нас в полку все думали, что тебя под Гродно шведы у моста насмерть порубили. Я как увидал тебя живого у костров — сперва глазам не поверил. А потом гляжу: ты в мужицком тулупе сам к Семёну нашему пришел да за сарай с ним шептаться отошел. Вы ж с ним вечно в кости да карты играли, свои дела крутили. Вот я и рассудил: раз ты живой у лекарей прячешься и к Семёну тайком ходишь, значит, сам так задумал, не моего ума дело поперек лезть.

— Зря не подошел, брат, — тихо сказал я. — Не было у меня никакого умысла. Мне под Гродно голову так пробили, что я на соломе очнулся и ничего не помню — ни полка своего, ни жизни прежней. Скажи мне прямо, раз знаешь: кто я таков?

Драгун удивленно приподнял брови, всмотрелся в мое лицо, словно впервые поверив, что я не притворяюсь, и уверенно произнес:

— Наш ты, драгунский. Капрал Василий Долматов.

— Только ты мне голову не морочь, — драгун прищурился, не отводя от меня глаз. — Чтобы капрал собственного имени не помнил? Ты ж меня, поди, проверяешь, не сболтну ли лишнего чужим людям.

Я повторил про себя: капрал Василий Долматов. Ничего я так и не вспомнил, ни одного знакомого лица или голоса. Имя и чин были чужими, но платить по долгам прежнего хозяина теперь предстояло мне.

— Тише ты, — я оглянулся на печь, где Гришка с Захаром гремели пустым котлом. — Никакого капрала тут нет. Для всего сарая я Васька, и пусть пока так и остается. Самого-то тебя как звать?

— Павлом крестили, так в роте и кличут.

Он помолчал, с сомнением разглядывая мое лицо в полумраке сарая.

— Коли не хитришь, скажи тогда, Василий, как твоего коня звали? Ты ж над ним пуще себя трясся и конюхам чистить не доверял.

— Помнил бы коня — у тебя бы про себя не спрашивал.

Павел недоверчиво хмыкнул, но взгляда не отвел. Я тем временем откинул рогожу и осторожно снял верхний слой повязки с его бедра. Мох набух сукровицей, но густого желтого гноя стало заметно меньше, и тяжелый запах от раны пропал. Полоска чистого холста, по которой стекал гной, лежала на месте. Пульс за внутренней косточкой лодыжки бился ровно и уверенно.

— Ну-ка, пошевели пальцами на раненой ноге, — велел я.

Драгун послушно согнул и разогнул пальцы, с минуту молча смотрел на свою стопу и наконец шумно выдохнул:

— Ну дела… Скажи мне кто другой, что память отшиб, я б ему в рожу плюнул. А тебя я на мосту своими глазами видел.

— Вот про мост и расскажи. С самого начала, как все вышло.

Павел снова покосился на печь, проверяя, не слушают ли нас служители, и заговорил тише:

— Под Гродно нас тогда бригадир Мюленфельс поставил переправу через Неман стеречь, покуда пехота на тот берег уходила. Ночью шведы из темноты налетели — сказывали, сам король ихний впереди скакал. Бригадир струхнул, велел отходить без боя, наши эскадроны и покатились кто куда. А ты с горсткой людей на самом мосту встал, шведов задерживать. Рубился там в конной свалке, пока тебя с седла не сбили. Больше я тебя в том дыму не видал.

— А дальше что было?

— А что дальше? Утром тебя убитым посчитали. Только тела никто не сыскал — мост-то за шведом остался. Вот капитан и велел записать в ротную книгу, что пропал ты в ночном деле без вести.

От этих слов у меня сразу отлегло. Выходило, что по полковым бумагам я пропал без вести в бою, и дезертиром меня там никто не записывал. Лучшей новости я не слышал с того дня, как очнулся на соломе.

Я уложил на рану свежую подушечку сухого мха и заново перебинтовал бедро. Оставался еще один вопрос, который не давал мне покоя с самой зимы:

— Семен мне у реки сказал: думал, мол, ты, как и прежде, сбежать попробуешь. Что значит «как и прежде»?

Павел крякнул и уставился в бревенчатую стену. Видно,