Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

Капитан пожевал ус и оглядел коня. Гнедой переступил копытами. Долговязый стоял смирно и поводьев без приказа не брал.

— Ладно, — решил капитан. — Пусть гнедой пока под этим в разъезды ходит, чтобы в стойле не застоялся. По книге останется за Корнеевым. Встанет в строй — заберет назад.

Долговязый выдохнул и взял коня под уздцы. Капитан зашагал к амбарам, распекая кого-то на ходу.

Коновод проводил его взглядом и подошел ко мне поближе. Говорил он тихо, с оглядкой на двор:

— С возвращением, господин капрал. К нам ведь нынче на рассвете, еще до вас, денщик от штаб-лекаря приезжал. Дождался Семена из дозора и долго с ним за амбаром шептался. Семен после того у ребят все про тебя выспрашивал — кто тебя в ту ночь последним видел и где ты стоял. Сейчас к вахмистру пошел, на завтра с утра в город отпрашиваться.

— И что ребята ему сказали?

— Да ничего толком. Кто в той свалке рубился, тот трепаться о ней не любит.

Выходило, что вчера денщик приврал и под замком Семен не сидел. Но завтра утром он все равно придет к сараю и встанет перед майором.

Келлер убрал выписку за пазуху и наглухо застегнул кафтан.

* * *

Вечером я нес миску с кашей через сарай, стараясь не расплескать. Евсей сварил ее густо, на воде, и не пожалел соли. Для больного после горячки лучше еды не найти.

Прохор лежал на лавке за печью под своим полушубком. Воспаление легких пошло на спад, но слабость осталась тяжелая. Лицо у подлекаря было землистое, щеки ввалились, дышал он со свистом. Рядом на соломе спал калачиком Тимоха.

Ноги после похода гудели, и я с удовольствием опустился на край лавки и приложил ухо к груди Прохора. Хрипы внизу стали тише вчерашних, лоб был теплым и сухим.

— Сядь-ка повыше, — я подсунул ему под спину свернутую попону. — Поешь горячего, иначе сил не наберешься.

Прохор с кряхтением приподнялся и взял ложку. Пальцы у него дрожали, миску придерживал я. Проглотив несколько ложек, он вдруг замер и уставился на меня снизу вверх:

— Чего ж ты меня не бьешь, голубчик? Я ведь знаю, что в бреду выболтал, как тебя голландцу выдал. Тимоха мне утром все пересказал.

— Ешь, пока не остыла. С больными я счеты не свожу.

Подлекарь опустил ложку. Он ждал крика и угроз. Губы у него дернулись, и он отвернулся к печи.

— Днем денщик Фогеля приходил, пока тебя не было, — глухо сказал Прохор. — Велел завтра при майоре на кресте поклясться, что ты беглый. А откажусь — грозился Тимоху за тот штоф под батоги отдать. Они ведь с самого начала знали, чьими руками его вынесли.

Тимоха во сне шмыгнул носом. Прохор осторожно поправил на нем край овчины. Стыдить его смысла не было. Прохор понимал только расчет.

— Ты со второй деревни считал меня беглым и молчал, — спокойно начал я. — За укрывательство в армии спрашивают с обоих. Это ты знаешь не хуже меня.

— Так я ж со страху…

— Послушай сперва. Сегодня мы с Келлером были в моем полку. По ротной книге я капрал Долматов и числюсь пропавшим в бою, выписка с печатью уже у Ивана Федоровича.

Ложка в руке Прохора звякнула о край миски.

— Это ты-то? — прошептал он. — Который у меня в избе горшки выносил?

— Он самый. Теперь сам посчитай, куда тебя голландец толкает. Поклянешься завтра перед майором, что я беглый, — и Келлер тут же положит на стол полковую бумагу. Ложная присяга перед штабом целиком ляжет на тебя. Голландцу ты нужен ровно на один день. Свалит Келлера — и тебя первого спишет вместе с мальчишкой.

Прохор сжал пальцами край полушубка, переводя взгляд с меня на Тимоху. До него начало доходить, чем пахнет ложная клятва перед штабным офицером.

— Тебе легко говорить, — прохрипел он. — За тобой полк, мне же тут при голландце оставаться. Он меня со свету сживет.

— Соврешь под крестом — прямо со двора в кандалах пойдешь за лжесвидетельство. Скажешь правду — мы Фогеля так прижмем, что ему не до вас станет.

Прохор зашелся глухим кашлем и долго не мог перевести дух. Я придержал его за плечо, пока приступ не прошел.

— Вспомни лучше, что именно ты у реки слышал, — попросил я. — С самого первого слова.

— Слышал, как ты Семену говорил, будто струсил и пойдешь с повинной сдаваться, — буркнул Прохор.

— А кто тогда заговорил первым?

Подлекарь нахмурил лоб, припоминая зимний вечер.

— Семен. Он спросил: «Итак, принес, что я просил?»

— Верно. Денег он с меня требовал за молчание. В ответ я пригрозил, что сам пойду к начальству и расскажу, как он меня три дня покрывал и деньги тряс. Что с Семеном после этого сталось, помнишь?

— Побелел он, — Прохор приподнялся на локте. — Труханул и сразу на попятный пошел. Пошутили, мол, по-свойски, чего сразу к начальству…

— Вот это завтра майору и повторишь. Все, от начала до конца, без утайки.

Прохор снова посмотрел на спящего мальчишку.

— Я ведь его у сожженной деревни подобрал, когда война началась, — тихо проговорил он. — Сидел один в золе у горелого плетня и даже не плакал. Так при мне и остался.

Теперь я твердо знал, ради кого Прохор завтра скажет правду.

— Про Тимоху от меня никто ни слова не услышит, — пообещал я.

Прохор долго смотрел мне в лицо. Потом вытянул из-за ворота рубахи медный крестик на шнурке и прижал к губам:

— Вот те крест, Василий. Скажу все как было.

Он перевел дух, снова взялся за ложку и выскреб миску до дна.

* * *

Поздно вечером я распаривал в котле с кипятком два широких куска бересты, пока кора не стала мягкой и гибкой. Евсей светил мне горящей лучиной и ворчал, что я перевожу дрова на пустяки. Горячую бересту я разложил на лавке и придавил тяжелым поленом, чтобы она не свернулась обратно в трубку.

Шина требовалась простая и жесткая. Две длинные полосы бересты лягут по бокам ноги от паха до самой лодыжки. Сверху их стянет широкое кожаное кольцо с упором в тазовую кость. Тогда шина при шаге не поползет вверх, нога не согнется ни в бедре, ни в колене, и раненые мышцы останутся в покое. Весь вес возьмут на себя костыль и здоровая нога.

— Это что ж ты мне такое ладишь, Василий? — Павел следил за мной со своих саней, заложив руку за голову. — Чисто берестяной лапоть до пояса.

— Это