Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Будь я шпионом, пришел бы я к вам с правдой накануне смотра?

Келлер долго молчал, глядя на огонек свечи. Похоже, он прикидывал, стоит ли ему сейчас ввязываться в драку с Хендриком. Потом он резко отставил штоф в сторону.

— Ну уж нет, второй раз я ему не уступлю, — голос его снова стал сухим и твердым. — Беглого мужика Хендрик при майоре раздавил бы без труда. А капрал, которого в полку считают пропавшим в бою, — совсем другое дело. Особенно если этот капрал только что спас драгуна своего же полка от пилы штаб-лекаря.

— Значит, идем в полк?

— Завтра поутру, вдвоем. Я напишу рапорт твоему ротному о спасенном солдате и о том, что тебе в бою отшибло память. Пусть в полку сами подтвердят, кто ты таков, раньше Хендрика.

В сарай я вернулся уже за полночь. Больные спали, только у печи дремал Захар.

Когда я проходил по мосткам мимо места Павла, драгун вдруг выбросил руку из-под рогожи и крепко ухватил меня за рукав.

— Василий, нагнись-ка, — тревожно зашептал он, оглядываясь на спящие ряды. — Худо дело. Вечером, пока тебя не было, денщик голландца в сарай наведывался. Увидал по кафтану, что я драгун, и давай про тебя выпытывать — не нашего ли полка ты беглый. Я отбрехался, сказал, что в жару лежал и никого в лицо не признал. Да только денщик и без меня довольный ушел. Похвалился на прощание, что Семена нашего они уже сыскали. Говорит, сидит теперь этот Семен у голландца под замком и ждет майора, чтобы тебя при всех на чистую воду вывести. Так что времени у тебя, господин капрал, совсем не осталось.

Драгунский полк стоял за Свислочью, в слободе у водяной мельницы. У коновязей ржали кони, в кузне стучал молот. Возле амбаров кто-то хрипло отчитывал коновода за мокрую попону.

— Говорить начну я, Вассили, — предупредил Келлер еще на мосту. — Ты отвечай, только когда спросят. И держи спину прямо, ты здесь не служитель.

Я поправил на плечах шведский плащ. Под ним был старый зипун Аксиньи, шею колола отросшая щетина. Переодеться было не во что, так что оставалось хотя бы не сутулиться.

Часовой у крайней избы кивнул нам на дверь. Капитан третьей роты сидел внутри за столом над бумагами. Это был плотный мужчина лет сорока, с обветренным лицом и сединой в жестких усах.

Келлер снял шляпу и поздоровался. Капитан кивнул ему, перевел взгляд на меня и отложил перо.

— Долматов? Ты ли это?

Он медленно поднялся из-за стола. Лицо у него сперва побелело, потом пошло красными пятнами.

— Живой, значит, — процедил капитан. — Мы тебя с января в поминание вписали. Это что на тебе? Зипун мужицкий, плащ с чужого плеча…

— Что нашлось в лазарете, господин капитан, в том и пришел.

— Дворянский сын, капрал моей роты, в мужицком зипуне ходит! — капитан ударил ладонью по столу. — Срам на всю роту!

Значит, Келлер вчера не ошибся насчет моих завитков на бумаге. Прежний хозяин тела и правда был из благородных, а с них в полку спрос двойной.

— Что осенью под Вильно устроил, тоже забыл? — капитан шагнул ко мне. — В местечко от долгов ускакал, я за тобой разъезд гонял и перед полковником тебя прикрывал. Опять за старое⁈

— Никак нет, господин капитан. Павел сказывал, под Гродно меня на мосту с коня сбили. Сам я ни того боя, ни прежней службы не помню.

— Удобно устроился, — капитан недобро усмехнулся. — Посидишь под арестом до доклада полковнику, там быстро все вспомнишь.

Келлер шагнул вперед и положил на стол сложенный лист.

— Прежде чем звать караул, господин капитан, прочтите мой рапорт.

Капитан нехотя развернул бумагу. Келлер заговорил ровно и сухо:

— У вашего человека тяжелый ушиб головы. Очнулся он у меня в обозе и не помнил даже имени. К седлу он пока негоден, это мое врачебное слово. При этом на днях он вынул пулю из бедра драгуну вашей же роты, Павлу Корнееву, и спас ему ногу от пилы.

Капитан дочитал лист и посмотрел на меня:

— Выходит, пули таскать умеешь, а кому в роте за кости задолжал — напрочь забыл?

— Прятался бы от долгов, господин капитан, не пришел бы к вам сам.

Капитан хмыкнул, вытянул из-под бумаг толстую книгу в кожаном переплете и раскрыл ее. Обмакнул перо в чернильницу и протянул мне:

— Распишись. Вот тут, под старой своей рукой.

Я взял перо. На уроках у Келлера я выводил буквы медленно и с натугой. Здесь же рука сама легко побежала по строке — вывела имя и в конце закрутила тонкий завиток с петлей.

Капитан поднес книгу к оконцу, сличая обе подписи. Они сходились один в один. Перелистнув несколько страниц назад, он ткнул пальцем в строку:

— «Пропал в ночном деле без вести», — прочел он вслух. — Сам велел записать после Гродно.

Он захлопнул книгу и бросил ее на стол.

— Беглым ты у меня не числишься, Долматов. Делать из себя лжеца перед полковником я не стану. — Капитан сел и придвинул к себе чистый лист. — Под арест не возьму, пока полковник не решит. Только из лазарета ни шагу. Понадобишься — чтобы в тот же час явился.

— Явлюсь, господин капитан. Бегать мне незачем.

Капитан писал долго, морщась и шевеля усами. В конце накапал на лист сургуча и придавил ротной печатью. Келлер пробежал выписку глазами и коротко кивнул мне.

— До выздоровления состоишь при лазарете господина лекаря, — капитан отдал бумагу Келлеру. — Больше я за тебя писать ничего не стану.

Из избы мы вышли вместе — капитану надо было осмотреть коней перед разъездом. У коновязи стоял гнедой с белой проточиной во весь лоб. Коновод подтягивал на нем подпругу, рядом дожидался долговязый драгун с карабином. Я дал Павлу слово позаботиться о коне, и теперь его надо было сдержать.

— Господин капитан, это ведь конь Павла.

— Был Павла, — капитан даже не повернул головы. — Хозяин его на санях лежит, а мне в разъезд людей сажать не на кого.

— Придержите гнедого за ним, господин капитан. Павел скоро вернется, а коня под чужим седоком собьют или запалят.

Капитан обернулся с явной досадой:

— Вернется ли он — бабушка надвое сказала. Разъезд мне отправлять сейчас.

— Вернется, господин капитан, — спокойно вмешался Келлер. — Рана чистая, кость цела. Через месяц сядет в