Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
А семнадцатого, вечером, по радио сказали про Москву.
Радио было в штабном автобусе у Рудакова, и радист выставил динамик в окно, как выставлял его для сводок, и у автобуса собралось человек сто, танкисты, шофёры, связистки, повар с черпаком, и все слушали стоя, и никто не курил. Диктор читал своим торжественным голосом, от которого на войне у всех всегда по спине шли мурашки, и читал о том, что сегодня утром по улицам Москвы были проведены немецкие военнопленные, взятые в Белоруссии, пятьдесят семь тысяч шестьсот человек, и впереди них шли девятнадцать генералов, и шли они по улице Горького и по Садовому кольцу, и москвичи стояли на тротуарах и смотрели.
И стало так тихо, что было слышно, как над соснами носятся стрижи.
Андрей знал этот день по хронике, которую показывали каждое лето по телевизору, и каждое лето он смотрел её до конца, до того места, когда за последней колонной по опустевшей улице шли поливальные машины и мыли асфальт, и всегда почему-то именно это место запоминал лучше генералов. Теперь Колька стоял в белорусском лесу, в семистах верстах от той улицы, и думал о том, что поливальные машины, наверное, уже прошли, и улица уже высохла, и по ней уже ходят троллейбусы.
Радист убавил звук, и люди стали расходиться, медленно, понемногу, а Лукич остался стоять у автобуса, и губы у него шевелились, и пальцы тоже.
— Ты чего, Лукич? — спросил Стёпка.
— Считаю, — сердито сказал Лукич. — Не мешай. — Он загнул палец, другой, посмотрел на небо. — У немца на кителе спереди пять пуговиц. На карманах четыре. На погонах две. На штанах, кто его знает, ну пусть три, и то не у всех целые. Клади по десятку на брата, для счёта. Это выходит… — Он помолчал, и пальцы у него побежали по ладони, как по счётам. — Пятьсот семьдесят шесть тысяч. Пуговиц. По Москве прошло. И ещё девятнадцать генералов. У генерала пуговицы золотые, их отдельно считать надо.
— Зачем, Лукич?
— Как зачем? — Лукич посмотрел на Стёпку, как на больного. — Они в Москву в сорок первом идти хотели? Хотели. Парад там свой хотели, в газетах писали. Ну вот и пришли. Пятьдесят семь тысяч. Без ремней. — Он помолчал. — А считать надо всё. Чтоб потом никто не сказал, что не было.
— А за ними улицы помыли, — сказал Колька. — Поливальными машинами.
Лукич повернулся к нему и долго смотрел своими маленькими голубыми хозяйскими глазами, и не спросил, откуда он знает, потому что давно уже перестал об этом спрашивать.
— Правильно, — сказал он. — После гостей всегда полы моют. Агафья моя тоже моет. Как финагент из района уйдёт, так она сразу за ведро.
Он положил руку на грудь, туда, где за пазухой лежало то, что фокусник на концерте неведомо как достал, и потрогал через сукно, и успокоился.
— А наша тут, — сказал он. — Одна. Ей в Москву не надо. Она с Москвы идёт.
— А ей куда? — спросил Стёпка.
— Ей на место, — сказал Лукич и больше ничего не объяснил.
Рудаков пришёл к Захару поздно, когда рота уже спала, и сел рядом с Колькой на подножку, как садился когда-то на берегу Дона, тяжело, вытянув правую ногу и поставив палку между коленями. Ночь была тёплая, тихая, со звёздами сквозь сосны, и пахло смолой, и где-то далеко на западе, за лесом, погромыхивало так слабо, что можно было принять это за грозу, если бы не было так ясно.
Посидели.
— Слышал? — сказал Рудаков. — Про Москву.
— Слышал.
— Я в московском госпитале лежал, в сорок первом, в октябре, — сказал Рудаков. — Когда они к самой Москве подходили. Нас на вокзал везли, в тыл, через всю Москву, ночью, и я в окно смотрел, как на улицах ежи ставят. И думал, что больше этих улиц не увижу. — Он помолчал. — А они по ним сегодня прошли. Только не так, как собирались.
Колька молчал. Шлем лежал у него за спиной, за спинкой сиденья, и он понимал, что Рудаков пришёл не за шлемом и не про Москву рассказывать, а за чем-то другим, и ждал.
— Корпус постоит, — сказал Рудаков наконец. — Танки чинить, людей добирать. Неделю, две, не знаю. А фронт не стоит, фронт уже за Барановичами. Так далеко ушёл, что на карте не успеваем рисовать. — Он повернул голову и посмотрел на Кольку так же, как смотрел в сорок втором, перед Калачом, светлыми бешеными глазами, и спросил совсем просто, будто про погоду: — Где встанем, Бирюков?
Лукич не спал. Лукич сидел в трёх шагах, у кухни, на своём ящике, как сидел каждую ночь, и Колька знал, что он слышит, и знал, что Лукич помнит, как два года назад, в июле сорок второго, на маленькой степной речке, когда всё шло на восток и на восток и Лукич уже не понимал, где фронт и где тыл, Колька сказал ему и Бельскому: «На Волге встанем». И встали на Волге.
Колька посмотрел на запад, туда, где погромыхивало, за сосны, за шоссе, которого не было видно, но которое шло туда километровыми столбиками, и цифры на них росли.
— Нигде, — сказал он. — Теперь до конца.
Рудаков кивнул, не удивившись, и посидел ещё, и ничего больше не спросил. А у кухни, в темноте, Лукич отогнул один палец и положил руку на колено, так и не загнув его обратно.
Глава 22
Приказ пришёл двадцатого, и был он короткий, как все приказы, от которых что-то ломается: корпус остаётся в резерве, а автороту без номера, которую в штабе фронта давно уже звали ротой Рудакова, хотя Рудаков ею никогда не командовал, передать армии, которая идёт на Брест. Возить снаряды. Выступить завтра в шесть.
Рудаков принёс этот приказ сам. Он пришёл со своей палкой к кухне, где Синицын пил