Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Роту вы держите правильно, техник-лейтенант, — сказал он Синицыну. — Я на поляну под Бобруйском ездил смотреть, что там у вас было. Правильно. Я бы так же машины поставил.
Синицын поставил кружку на ящик и покраснел так, как не краснел с самой Персии, до ушей и дальше, до воротника, и ничего не смог сказать, только «служу Советскому Союзу», хотя никакой награды ему не вручали, и Рудаков сделал вид, что так и надо.
Кольку он нашёл у Захара. Колька лежал под передним мостом на брезенте и подтягивал стремянки, и под балкой моста, как всегда, стояли два чурбака, и Рудаков посмотрел на них, нагнувшись, с интересом, но спрашивать ничего не стал.
— Вылезай, Бирюков, — сказал он. — Мне к тебе туда с моей ногой не залезть.
Колька вылез, вытирая руки ветошью, и по лицу Рудакова понял всё, прежде чем тот открыл рот. Андрей знал, куда пойдёт корпус после резерва, и знал, что туда же, куда надо Захару, корпус не пойдёт, и знал это давно, с самого Дона, и всё равно не был к этому готов, как не бываешь готов к повороту, который сам же и нанёс на карту.
— На Брест пойдёшь, — сказал Рудаков. — Без меня. Я тут своих железных чинить буду. — Он помолчал и постучал палкой по Захарову колесу, как стучал когда-то по крылу, в первый день, на мёрзлом дворе у Дона. — Это ненадолго, Бирюков. Я тебя найду. Я тебя уже два раза находил.
— Это я вас находил, товарищ полковник.
— Неважно кто, — сказал Рудаков, и какое-то время они оба стояли и молчали, потому что оба помнили дальше, и говорить это второй раз не было нужды. Потом Рудаков кивнул на кабину. — Шлем там?
— Там. За спинкой.
— Там ему и место. Береги. В Берлине покажешь. А не покажешь, — он посмотрел на Кольку своими светлыми бешеными глазами, и на этот раз в них совсем не было смеха, — так я с артистки не спрошу. Я с тебя спрошу.
Он протянул руку, и Колька пожал её, и рука была та же, что тогда, у Днепра, горячая, сухая, крепкая, только теперь без копоти. Рудаков пошёл к своему автобусу между соснами, медленно, придерживая правую ногу, и на полдороге обернулся, как оборачивался всегда, и Колька ждал, что он скажет что-нибудь про Захара или про фары, а он ничего не сказал, просто поднял руку, не оборачиваясь больше, как тогда у палатки с носилок, и ушёл.
Лукич стоял на подножке кухни и смотрел ему вслед.
— Вернётся, — сказал он. — Этот вернётся. Он на учёте не стоит, а всё равно возвращается. Как Учёт в Персии.
Дорога на Брест шла тем же шоссе, только за Минском оно было уже не Минским, а Варшавским, и столбики на нём считали вёрсты всё так же от Москвы, и цифры на них росли до самой границы. Шло оно через Столбцы, через Барановичи, сожжённые, с чёрными коробками вокзалов, мимо болот и лесов, через деревни, где бабы выносили к дороге молоко в кринках и стояли с ним часами, как стоят с цветами, и через деревни, где к дороге не выходил никто, потому что выходить было некому. Рота возила снаряды с армейских складов, которые не успевали за фронтом и каждые два дня переезжали на запад, к батареям, которые переезжали каждый день, и всю неделю Колька ехал и думал о Кузьмине.
Он не сразу понял, почему думает именно о нём, а потом понял: это была его дорога. По этому самому шоссе, мимо этих самых столбиков, в те самые первые дни, когда Кольки ещё не было на свете, вернее, был другой Колька, и Андрей был совсем в другом месте, за восемьдесят лет отсюда, шофёр Кузьмин вёл свою пятую машину на восток, от самой границы, с двадцать второго июня, и немцы ехали сзади и подталкивали его так же, как потом подталкивали Дуську от Смоленска до Можайска. Колька помнил Кузьмина плохо, потому что знал его недолго, от Ельни до брода: простреленную под Ельней руку, которая так и не зажила, и руль, который он держал одной правой, и машину, у которой после Ельни подтекало всё сразу, и помнил лучше всего не лицо, а то, как пятая стояла посреди реки с работающим мотором, пустая, и работала, и работала, и рота уходила в лес под этот звук.
На привале под Кобрином он спросил про Кузьмина Лукича, и Лукич, который про всех в роте знал всё, не стал даже доставать тетрадь. Он рассказал Стёпке, который Кузьмина не застал и слушал, раскрыв рот, что Кузьмин был из-под Вологды, и до войны возил лес в леспромхозе, и в сороковом его призвали с машиной вместе и отправили на новую границу, строить укрепления, и что храпел он так, что в землянке с ним никто спать не хотел, кроме Равиля, которому было всё равно.
— Как паровоз, — сказал Равиль из темноты, от своего мотоцикла. И больше ничего в тот вечер не сказал.
Брест взяли двадцать восьмого, и взяли его так, как брали всё этим летом: с двух сторон, в кольцо, и те немцы, что сидели в городе, всю ночь пробивались на запад, за Буг, лесами, и кое-кто пробился, а больше не пробились. Рота вошла в город с востока, по тому самому шоссе, к вечеру, когда везти снаряды было уже некуда, и Синицын постоял на перекрёстке с бумагой в руках, потом убрал её в планшет и посмотрел на Кольку.
— Крепость там, — сказал он и показал на запад, где над деревьями стоял низкий дым. — Я спрашивал. Вёрсты две. Поедем, Бирюков?
Он спросил это не как командир роты, а как человек, который тоже кое-что понял за эту неделю и не хочет об этом говорить.
До крепости доехали на трёх машинах, на Захаре, на Гене и на кухне, потому что Лукич сказал, что без него не поедут, а пешком он две