ЯЛТА-1945: Вызовы современности. Ялтинско-Потсдамская система международных отношений и вызовы современности - Е. А. Бондарева

Гибкая позиция советской делегации стала приятным сюрпризом для англосаксов, которые опасались более жесткого настроя Москвы на фоне великих военных побед СССР. Напротив, эти победы сделали Сталина как никогда «любезным и разумным», по наблюдению участника конференции заместителя Э. Идена А. Кадогана: «В нем не было никакого хвастовства, успехи не ударили ему в голову, а придали дополнительной уверенности, позволявшей шире смотреть на вещи и не бояться идти на уступки». Эта уступчивость Сталина убедительно свидетельствовала о его готовности и дальше работать вместе с союзниками.

Вместе с тем не все проблемы в Ялте были решены, а под достигнутыми компромиссами и видимостью союзного единства скрывались серьезные разногласия и взаимные подозрения, которые скоро выйдут на поверхность. Предвестниками этих разногласий были и умолчания западных союзников в Ялте.

Первое из них относилось к Манхэттенскому проекту. Как стало известно впоследствии, Рузвельт в Ялте в приватном разговоре с Черчиллем порывался сообщить Сталину о его скором завершении, дабы снять подозрения советского вождя об англо-американском «атомном сговоре» за его спиной. Черчилль ответил резким отказом, и Рузвельт ретировался. Сталин, конечно, был хорошо информирован о Манхэттенском проекте, а возможно, и об этом разговоре своих партнеров в ялтинских кулуарах. Говорил же он позднее послу А. А. Громыко, что Рузвельт в Ялте «мог бы просто мне сказать, что ядерное оружие проходит стадию изготовления. Мы же союзники». Не случаен известный тост Сталина на заключительном ужине в Ливадийском дворце о том, что «союзники не должны обманывать друг друга… Возможно, наш союз потому и крепок, что мы не обманываем друг друга, а может быть – потому, что нам нелегко обмануть друг друга?». Сохранение в тайне атомного секрета, о котором Сталин хорошо знал, не укрепляло его доверия к союзникам.

Другим обойденным вопросом был американский кредит на послевоенное восстановление. В Москве, как уже отмечалось, придавали ему большое значение. Госдепартамент же со своей стороны не спешил с рассмотрением советской заявки, рассчитывая приберечь этот кредит на будущее в качестве инструмента давления на СССР. «В тактическом плане, – говорилось в заключении ведомства, – было бы вредно давать такой большой кредит в настоящее время и тем самым утратить наш единственный конкретный рычаг в урегулировании многих политических и экономических проблем, которые возникнут между нашими странами». Рузвельт согласился с этим доводом, заявив министру финансов в ответ на его предложение: «Очень важно выждать и не давать им финансовых обещаний, пока мы не получим того, что хотим».

Сглаженные в Ялте противоречия вышли на поверхность вскоре после окончания конференции. Продолжение переговоров по польскому вопросу в рамках созданной там трехсторонней комиссии вылилось в острое столкновение позиций обеих сторон по проблеме состава будущего правительства Польши. «Польша – большое дело! – в сердцах заметил на полях служебного документа Молотов. – Но как организованы правительства в Бельгии, Франции, Греции и т. д. мы не знаем. Нас не спрашивали, хотя мы не говорим, что нам нравится то или другое из этих правительств. Мы не вмешивались, т. к. это зона действий англо-американских войск (подчёркнуто в тексте. – Авт.)». Англосаксы также резко реагировали на усиление советского влияния в Румынии. Росли трудности в работе Союзных контрольных комиссий. В конце марта к этому добавился «Бернский инцидент» – сепаратные контакты разведки союзников с немецким командованием, к которым они, несмотря на возмущение Москвы, не допустили советских представителей. Смерть Рузвельта и замена его Г. Трумэном укрепили влияние антисоветских сил в государственном аппарате США.

Дело довершило окончание войны в Европе, которое подорвало главный стимул к сотрудничеству Запада с СССР. Сбылось ялтинское предупреждение Сталина: «Нетрудно было сохранять единство во время войны, поскольку существовала единая цель – нанести поражение общему врагу, – которая была ясна каждому. Но более трудная задача встанет после войны, когда различие интересов будет толкать союзников к разобщению». «С окончанием войны в Европе отпала необходимость предоставления России военной помощи… – отмечалось в докладе британского командования Объединённому комитету начальников штабов США и Великобритании в мае 1945 г., – наше положение в торге с русскими сразу улучшилось, и нам нет больше нужды любой ценой сохранять примирительный тон».

Это настрой стал быстро воплощаться в конкретные шаги: внезапное прекращение поставок по ленд-лизу 11 мая, закулисные попытки Госдепартамента пролоббировать пересмотр Ялтинских соглашений по Дальнему Востоку, жесткие препирательства на открытии учредительной конференции ООН в Сан-Франциско, и наконец – одобренный 22 мая Черчиллем секретный план войны с СССР под кодовым названием «Немыслимое». Среди прочего в нем предусматривалось использование против вчерашнего союзника Армии Крайовой и остатков вермахта. План быстро стал известен советской разведке и мог лишь подтвердить худшие опасения Сталина. В мягкой форме он сформулировал суть вопроса на встрече с Г. Гопкинсом 30 мая: «В советских правительственных кругах испытывают чувство тревоги по поводу того, что отношение Соединенных Штатов к Советскому Союзу охладело после того, как выяснилось, что Германия побеждена… и Соединенные Штаты убедились, что Советский Союз им более не нужен». В Белом доме действительно теперь исходили из того, что «они (русские. – Авт.) нуждаются в нас больше, чем мы в них», и потому «в важных вопросах мы должны получить 85 процентов того, что хотим», – говорил Трумэн в своем окружении.

После капитуляции Японии нужда англосаксов в СССР отпала окончательно, а вместе с этим – и готовность считаться с его интересами. В нарушение Ялтинских договоренностей Трумэн в августе не только затребовал у Сталина базу для ВВС США на Курилах, но и тайно приказал своим военным захватить порт Дальний до входа туда советских войск. Обе эти попытки были сорваны, но уже в сентябре в Вашингтоне стали верстаться планы бомбардировок крупнейших городов СССР. Вчера еще немыслимое стало казаться возможным.

В итоге вместо «полюбовного раздела» сфер влияния, на который надеялись в Москве, возобладал его конфронтационный вариант: ради обеспечения безопасности советскому руководству пришлось пойти на обострение отношений с Западом. Но хотя Вашингтон и Лондон установили дипломатические отношения с лояльными Москве правительствами стран Центральной и Восточной Европы, это не означало, что они смирились с советским доминированием в этом регионе. Напомню, что важнейшей целью стратегии «сдерживания» СССР, принятой на вооружение в 1946–1947 гг., было сокращение сферы советского влияния до приемлемых для Запада пределов. Конкретно говоря, речь шла о вытеснении Советского Союза к границам 1941 (а еще лучше – 1939) г., то есть о лишении его главных геополитических плодов победы во Второй мировой войне всеми средствами, кроме новой большой войны, считавшейся слишком опасной для самого