Предатель. Ты меня не сломаешь - Юлия Обручева

Я вижу, как расширяются глаза Анны Петровны. Она глотает наживку.

— Сегодня я пришел к ней, хотел помочь раздеться, чаю предложить. А она... — я делаю паузу, чтобы голос дрогнул. — Она набросилась на меня. Кричала, что я чудовище, что я жду ее смерти. Что я ее обманываю, обкрадываю... Анна Петровна, вы же знаете, как я к ней отношусь! Я же пылинки с нее сдуваю!

— Знаю, Сереженька, знаю! — скорбным тоном говорит теща. У нее на глазах появляются слезы. — Ты у нас тоже святой человек, столько терпишь.

— Дело не во мне, — я сжимаю ее руку, заглядывая в глаза с мольбой. — Я стерплю. Я мужик. Но она и про вас говорила... странное. Что вы ее предали. Что вы сговорились. Это бред, понимаете? Чистой воды бред преследования.

Анна Петровна бледнеет.

— Господи... бедная девочка... Неужели у нее и вправду рассудок мутится?

— Боюсь, что так, — киваю я скорбно. — И самое страшное, что она может это наговорить чего угодно. Отцу, врачам, знакомым. Придумает, что мы ее травим, или что я бизнес хочу отжать. Люди же могут поверить. Это же позор какой будет. И для Виктора Викторовича удар.

— Ох, Сережа, ты прав, — теща начинает нервно теребить фартук. — Отцу нельзя волноваться. Что же делать?

— Нам нужно быть снисходительными, — мягко наставляю я. — Не принимать ее слова всерьез. Если она начнет обвинять, кричать, жаловаться — просто соглашаться и успокаивать. Как с душевнобольной. Понимаете? Не спорьте с ней. И главное — не верьте ни единому слову. Это говорит не наша Марина, это говорит ее болезнь.

— Ты прав, сынок, — она всхлипывает. — Какой ты мудрый. Как хорошо, что ты у нас есть. Я бы с ума сошла.

Я встаю и обнимаю ее за плечи. Она тыкается мне в грудь мокрым носом, и я глажу ее по седым волосам.

— Ну, ну, не плачьте, мама. Мы справимся. Главное — мы вместе. И мы должны беречь Марину от самой себя.

Поверх ее головы я смотрю в темное окно. Губы сами собой растягиваются в ухмылку.

Старая дура. Проглотила все, не поперхнувшись.

Теперь, что бы Марина ни сказала — это будет воспринято как бред сумасшедшей. Интоксикация мозга. Надо же, как удачно я это придумал.

Теперь Марина окажется в полной изоляции. В собственном доме, в кругу любящей семьи, которая будет смотреть на нее как на умалишенную.

Я чувствую, как напряжение отпускает. Дело сделано.

Шах и мат, любимая женушка.

Глава 13

Марина

Проходит еще несколько дней.

Я физически ощущаю, как изменилась атмосфера в доме: мама смотрит на меня теперь не просто с жалостью, а с боязливой осторожностью, словно я бомба замедленного действия.

Сергей, видимо, отлично поработал, убеждая ее в моем безумии.

Поэтому, когда снова приходит время ехать на диализ, из дома я сбегаю почти с радостью.

Больничные стены сейчас кажутся мне роднее, чем своя комната, в которой я чувствую себя лишней.

В кабинете врача я сажусь на самый краешек стула. В руке судорожно сжимаю пакет с лекарствами. Пальцы сводит от напряжения, но я не решаюсь поставить его на стол.

Меня парализует дилемма. Если не случилось ошибки и я принимаю правильные дозировки лекарств, значит, Сергей прав.

Значит, я действительно сошла с ума, превратилась в злобную истеричку, придумывающую врагов.

А если нет... Тогда появляется большое поле для размышлений как случилось что лекарства не в той дозировке или вовсе не те.

Оба варианта мне не нравятся.

— Марина Викторовна? — голос Андрея Николаевича вырывает меня из оцепенения. Он звучит мягко, бархатно, без той строгости, что была в первую встречу.

Я вздрагиваю. Он не заполняет медкарту, не смотрит в монитор.

Он смотрит только на меня, и в его серых глазах — абсолютное внимание.

— Вы принесли ваши лекарства?

Я киваю, не в силах разжать челюсти. Медленно протягиваю руку и кладу на стол пакет. Флаконы ударяются о столешницу с сухим, пластмассовым звуком.

— Вот, — выдыхаю я, голос дрожит и срывается. — Утренние и вечерние. Я сама их покупала и сама раскладываю в таблетнице на неделю.

Андрей берет флакон, открывает его. Достает белую капсулу, крутит ее на свету, и хмурится. Потом достает другую, изучая маркировку.

Я сижу, обхватив себя руками за плечи, пытаясь унять предательский озноб, который бьет меня изнутри.

— Доктор... Андрей... — шепчу я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Скажите честно... у меня едет крыша? Муж утверждает, что у меня интоксикация мозга. Что я агрессивная, что у меня паранойя... Может, он прав? Может, я просто неблагодарная тварь, которая от бессилия кидается на близких?

Слезы, которые я держала в себе все эти дни, вдруг прорывают плотину. Я больше не могу сдерживаться.

Я закрываю лицо ладонями, стыдясь своей слабости, и всхлипываю, как ребенок. Нельзя реветь в кабинете нефролога, нельзя... но я больше не могу.

Скрип стула. Шаги. И вдруг я чувствую тепло.

Андрей садится на кушетку рядом со мной, и настойчиво отводит руки от моего мокрого лица.

— Марина, посмотри на меня, — просит он.

Я смотрю сквозь пелену слез. Его лицо совсем близко. Я вижу каждую черточку, вижу не жалость, а искреннюю тревогу.

— Ты не сумасшедшая, Марина, — твердо говорит он, глядя мне прямо в душу. — Ты измученная, напуганная женщина, которая борется за жизнь. То, что ты чувствуешь — это не паранойя. Это инстинкт самосохранения. Твой организм кричит тебе об опасности, и ты его слышишь.

— Но если там обычные лекарства... — всхлипываю я.

— Даже если так, — перебивает он, — то, что происходит у тебя дома, то, как ты себя там чувствуешь — это ненормально. Человек не должен быть загнанным зверем в собственной семье.

Он берет мои ледяные ладони в свои — большие и горячие. Этот жест, такой простой и человеческий, рушит мою оборону окончательно. Меня начинает трясти.

— Мне так страшно, — признаюсь я шепотом, цепляясь за его пальцы, как утопающий. — Мне кажется, я одна против всех. Они ждут, когда я умру. Я мешаю им быть счастливыми.

— Ты не одна, — Андрей сжимает мои руки крепче, словно переливая в меня свою уверенность.