Предатель. Ты меня не сломаешь - Юлия Обручева

Колокольчик на двери «Кофейного дерева» приветливо звенит, впуская меня в теплое помещение. Здесь пахнет свежемолотой арабикой, корицей и спокойствием.

Я окидываю взглядом зал и сразу замечаю его.

Миша сидит за угловым столиком у окна.

За эти годы мы изредка пересекались на профильных выставках или в коридорах отцовского офиса — дежурные кивки, вежливые улыбки, не более.

Но сейчас я смотрю на него по-новому.

Он сильно изменился со школьных времен: раздался в плечах, возмужал. В его позе чувствуется уверенность человека, который сам построил свой бизнес.

Миша замечает меня, тут же откладывает телефон и порывисто встает.

— Марина. Привет, — его голос звучит густо и спокойно.

Он улыбается. И в этой улыбке нет ни капли снисходительности, ни фальшивой жалости, ни скрытого расчета. Только искренняя, светлая радость от встречи и та самая мальчишеская теплота в глазах, которую я помню еще со школы.

— Привет, Миша. Спасибо, что пришел, — я улыбаюсь в ответ, и впервые за долгое время моя улыбка получается настоящей, не вымученной.

Я сажусь в кресло напротив, и вдруг где-то под ребрами вспыхивает острая, почти невыносимая боль. Это не почки. Это сожаление. Оно колет прямо в сердце.

Как я могла выбрать не того?

Смотрю на его сильные руки, на открытое лицо и мысленно проклинаю себя.

Такой парень был в меня влюблен. Он смотрел на меня с обожанием, а я... я была слепой, амбициозной дурочкой.

Мне казалось, что любовь — это для слабых, что главное — это красный диплом, карьера, контракты.

А потом в моей жизни появился Сергей — лощеный, красноречивый, идеальный с виду. И я купилась на эту глянцевую обертку, пропустив мимо настоящего, надежного человека. Я совершенно ничего не понимала в этой жизни.

А сейчас... сейчас слишком поздно. Поздно для сожалений и поздно для романтики.

Кому я теперь нужна? Больная, изломанная женщина, преданная собственным мужем и сестрой.

Подошедший официант спасает меня от тяжелых мыслей.

Миша заказывает двойной эспрессо, я прошу зеленый чай с жасмином — кофе мне категорически нельзя.

Первые несколько минут мы болтаем о пустяках, сбрасывая неловкость.

— Ты отлично выглядишь, — говорит Миша, отпивая кофе. — Все такая же строгая и стильная. Как дела у Виктора Петровича? Я слышал, он в последнее время немного отошел от операционки?

Я крепко сжимаю обеими руками горячую чашку с чаем. Пустяки закончились. Пора переходить к делу.

Глава 19

Марина

Я делаю маленький глоток зеленого чая, собираясь с мыслями. Чашка согревает озябшие пальцы, но внутри все равно дрожит тугая струна напряжения.

— Миша... я, собственно, по делу, — начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Отец действительно почти отошел от дел. Сейчас всем управляет Сергей. И... у меня есть сомнения насчет одного субподрядчика. Ты не мог бы по своим каналам проверить компанию «Монолит-Строй»? Я случайно услышала разговор мужа с их директором, неким Ильей. И мне показалось, что там... не все чисто. Сметы завышены, а материалы идут левые.

Миша слушает меня очень внимательно. Никаких усмешек, никакого снисхождения. Он достает телефон, делает короткую пометку в блокноте и кивает.

— «Монолит-Строй». Понял. Дай мне пару часов, я пробью их по базам и через своих ребят на объектах. Если они гонят брак или отмывают деньги, я это найду.

— Спасибо, — я с облегчением выдыхаю. Первая часть плана запущена.

Михаил откладывает телефон и скрещивает руки на столе. Его взгляд становится другим — цепким, глубоким и неожиданно мягким.

Он смотрит на меня так пристально, что мне кажется, слой моего идеального тонального крема сейчас просто осыплется, обнажив желтую, больную кожу.

— С подрядчиком я разберусь, Марин, — негромко произносит он. — А теперь скажи честно: как ты?

Его вопрос звучит так просто, но бьет в самую болевую точку.

— Нормально, — по привычке вру я, пытаясь улыбнуться. — Просто немного устала. А ты как? Как семья? Я слышала, ты женился пару лет назад?

Тень пробегает по его лицу:

— Женился. И развелся год назад. Мы оказались слишком разными. Я все время на стройках, в проектах, а ей хотелось праздника. Она уехала жить к морю, открыла там студию йоги. Так что я сейчас один. Живу работой.

— Понятно, — тихо отзываюсь я. — А я вот... не развелась.

Я смотрю на плавающую в чашке чаинку.

— Из-за родителей не развелась, — продолжаю я, и голос предательски дрожит. — И еще потому что...

«Потому что я все равно скоро умру», — вертится на языке.

Какая разница, замужем я или нет, если мне осталось немного? Но слова застревают в горле. Я не хочу его жалости. Я не хочу видеть, как в его теплых глазах появится тот самый скорбный, похоронный ужас, с которым на меня смотрит собственная мать. Я замолкаю и отворачиваюсь к окну.

Но Миша не обычный собеседник. Он мгновенно считывает мою тревогу. И вдруг протягивает руку через стол. Накрывает мои ледяные пальцы своей большой, горячей ладонью.

— Марина, — его голос звучит твердо, но так бережно, что у меня перехватывает дыхание. — Что происходит? Я же вижу, что ты на грани. Дело не только в подрядчике, да? Тебе плохо. И ты почему-то пытаешься справиться с этим в одиночку.

Его тепло пробивает мою броню. Всю мою железную выдержку, всю гордость, всю злость. Я поднимаю на него глаза, полные непролитых слез, и плотина рушится.

— Меня убивают, Миша, — шепчу я, и эти страшные слова впервые звучат вслух не в кабинете врача. — Мой собственный муж меня убивает.

Его пальцы вздрагивают, но он не отпускает мою руку. Наоборот, сжимает крепче.

— Рассказывай. Все. С самого начала.

И я рассказываю.

Слова льются сплошным потоком, я уже не могу остановиться. Я рассказываю про отказавшую почку и тяжелый диализ. Про сложность поиска донорской почки. Про Лилю, с которой Сергей спит в нашей постели. Про испорченное кружевное белье, выброшенное сегодня утром в мусорное ведро. Про маму, которую Сергей убедил в моем сумасшествии.

И, наконец, про самое страшное — про капсулы, набитые мелом и сахарной пудрой.

Миша слушает, не перебивая. Его лицо каменеет. Желваки ходят ходуном, а глаза темнеют от ярости.

Когда я замолкаю, над нашим столиком повисает звенящая тишина.

—