Предатель. Ты меня не сломаешь - Юлия Обручева

Дура. Какая же она беспросветная дура.

Как я мог надеяться, что с ней будет проще,чем с Мариной?

С дураками всегда сложнее. Это правило я усвоил давным давно, и вот, пренебрег им на свою голову.

Я не могу сидеть на месте. Мне нужно знать, что происходит.

Выхожу из комнаты и почти бегом направляюсь к спальне тещи. Громко и настойчиво стучу в гостевую комнату, в которой она ночует, когда останавливается у нас.

Анна Петровна выходит через минуту, на ходу набрасывая кофту поверх халата. Она выглядит заспанной, но подозрительно спокойной.

— Сереженька? Что случилось? Почему ты не спишь?

— Где Марина, Анна Петровна? — я стараюсь контролировать голос, но он все равно срывается на хрип. — Ее нет в комнате. Ее телефон недоступен. Вы понимаете, что в ее состоянии это смертельно опасно?

Теща моргает, поправляет очки и вдруг слабо улыбается.

— Ах, ты про это... Мариша прислала мне сообщение пару часов назад. Написала, что заехала к подруге, побудет у нее пару дней. Хочет, говорит, проветриться, сменить обстановку.

У меня внутри все холодеет, а потом вспыхивает багровым пламенем.

— К какой подруге?! — ору я, забыв, что в соседней комнате спит тесть. — У нее нет никаких подруг! С тех пор как мы поженились, она ни с кем не общалась, я лично следил, чтобы ее окружение было... достойным!

Анна Петровна отшатывается от моего крика, ее лицо бледнеет, но в глазах появляется странное упрямство.

— Ну зачем ты так, Сережа... Мало ли, из старых, школьных или из университета. Она взрослая женщина. Ей полезно выйти из дома, а то она совсем зачахла в четырех стенах. Ей нужен свежий воздух.

— Свежий воздух?! — я хватаюсь за голову, чувствуя, как пульсирует жилка на лбу. — Она на диализе! Ей нужны лекарства, которые врач прописал! У какой именно подруги она? Имя? Адрес?!

— Марина не написала, — теща поджимает губы. — Сказала, что хочет покоя. Не кричи на меня, Сережа. Я утром у нее спрошу, когда она проснется. Иди спать.

Теща закрывает дверь прямо перед моим носом.

Я стою в пустом коридоре, сжимая кулаки. Потому что понимаю, или теща или жена врет.

У Марины нет подруг.

Я выжег ее социальное поле каленым железом за эти годы. Она не могла просто уехать проветриться.

Это бунт.

Возвращаюсь в кабинет и хватаю телефон.

Сердце ухает в груди, когда я набираю номер Ильюхи.

— Все идет по одному месту, — без приветствия говорю я. — Мне нужно как можно скорее получить доверенность.

— Серый, не кипишуй, все будет нормуль, — сонно бормочет приятель. — Завтра все сделаем. Обещаю.

И кладет трубку.

А я продолжаю метаться по дому.

Если Марина сейчас у отца или у юристов — мне конец.

Завтрашний визит к нотариусу должен состояться любой ценой, даже если мне придется тащить старика в нотариальную контору на аркане.

Где ты, Марина? Куда ты спряталась, дрянь такая?

Чувствую, как липкий страх начинает просачиваться сквозь мою ярость.

Моя жизнь дала трещину, и из этой трещины несет могильным холодом. Ну, или бедностью. Что одно и то же.

В таком состоянии досыпать я не ложусь. Впрочем, за окном уже встает солнце. Пока я метался по дому от очередного финта, который выкинула женушка, наступило утро.

Подхожу к окну. Яркие солнечные лучи окончательно будят меня. И я понимаю, что у меня нет времени на панику. Действовать надо быстро.

Если Марина, скажем так, очнулась, значит, первый удар будет нацелен на отца. Виктор Викторович — мой главный актив и моя главная угроза.

То, что теща гостит у нас, мне только на руку.

Я сажусь в машину и мчусь домой к свекру. Это десять минут в пути, они пролетают как одно мгновение.

Помощница открывает мне дверь. И я стремительным шагом иду в одно единственное место, где может сейчас быть старый хрыч.

Без стука вхожу в его кабинет.

Дед сидит в кресле у окна, смотрит на заснеженный сад. Перед ним — раскрытая шахматная доска.

Он выглядит потерянным, его снедает тревога за дочь, и это его состояние мне снова на руку.

— Виктор Викторович, — я вхожу мягко, закрывая за собой дверь на защелку. — У меня плохие новости.

Дед вздрагивает, поворачивает ко мне осунувшееся лицо.

— Что? Марина? Ей хуже?

— Хуже, — я тяжело вздыхаю и сажусь напротив. — У нее начался острый психоз. Она обвинила всех нас в заговоре. И ушла ночью из дома. Я боюсь, что ее могут использовать конкуренты. Теперь звонят какие-то люди, представляются адвокатами... Папа, вы же понимаете, в таком состоянии она может подписать что угодно.

Вижу, как у тестя начинают дрожать руки. Старик слаб.

— Что же делать, Сережа? Нужно ее найти!

— Я уже ищу. Мои люди на ногах. Но сейчас главное — обезопасить вас и компанию. Вы должны быть вне зоны доступа, пока я не улажу этот скандал. Никаких звонков, никаких встреч.

Я протягиваю руку и как бы невзначай забираю его мобильный телефон, лежащий на столе.

— Я заберу это, Виктор Викторович. Вам нельзя нервничать, а сейчас начнут обрывать телефоны журналисты и эти лже-адвокаты. Я поставлю его на зарядку у себя.

— Но как же... — он пытается возразить, но я перебиваю его, мягко надавливая на плечо.

— Это для вашего блага. И для блага Марины. Я сейчас вызову охрану, они встанут у дверей дома. Никого не впускать и не выпускать. Это карантин, папа. Информационный карантин.

Выхожу из кабинета и запираю его на ключ снаружи. Сердце колотится в горле.

Иду в прихожую, нахожу домашний радиотелефон и просто вырываю шнур из розетки. Перерезаю его кухонными ножницами и швыряю в мусорное ведро.

Достаю телефон, набираю номер.

— Лиля! — командую я. — Слушай меня внимательно!

Она отзывается обиженным голосом, и я представляю, что ее глаза опухли от слез. Ну и ладно. Сама запрыгнула на меня, пусть теперь не жалуется.

— Чего тебе?

— Заткнись и слушай. Не подпускай мать к телефону. Если кто-то придет, тоже ее не выпускай. Скажи, что ей плохо, что она спит под лекарствами. Если увижу ее с телефоном в руках, нам конец. Поняла?

Лиля ахает то ли от нарисованных мной перспектив, то ли напуганная моей внезапной жестокостью. Она видит, что маска доброго зятя слетела с меня окончательно.

Сбрасываю