Лучше меня не найдешь - Елена Левашова

*Кира*

Ночь не приносит облегчения… Долго пялюсь в потолок, а потом тихонько встаю и припадаю к окну, любуясь усыпанным звездами небом… Интересно, как там дела дома? Лена уже разнесла мою спальню в пух и прах? А Олег… вляпался в очередной, «выгодный» проект?

И зачем я только о них думаю… Спать надо…

Плюхаюсь на койку и проваливаюсь в тревожный, поверхностный сон… Сквозь дремоту слышу гул грузовиков и чувствую, как подрагивает койка…

Меня будят чужие шаги и голоса… Рассвет брезжит в замызганном окне, окрашивая воздух в голубовато-серый цвет.

Моя соседка Лиза уже на ногах. Она молча кивает мне и скрывается за дверью. В бараке пахнет крепким дешевым кофе и сигаретным дымом.

Усилием воли заставляю себя встать. Тело ломит от непривычно жесткой постели. На тумбочке по-прежнему стоит фотография Миши. Его улыбка – единственное яркое пятно в моей новой реальности. Провожу пальцем по стеклу и тихонько шепчу: «Доброе утро, сынок».

Мысли снова возвращаются к маминому сообщению… Я думала, уеду от них и сразу забуду… Боль от ее предательства острее, чем я думала. Как она могла встать на сторону Лены, позволить ей и Олегу вычеркнуть меня и память о Мише? Гнев и обида смешиваются в ядовитый коктейль…Перечитываю ее сообщение и… Не могу ответить… Не сейчас. Может, когда-нибудь потом?

Первый рабочий день начинается внезапно. Не успеваю я умыться и допить обжигающий кофе, сидя в столовой, как по лагерю проносится короткий вой сирены.

– Трехсотых привезли! Все очень тяжелые! – кричит кто-то в коридоре. – Волошина, Игоревич, Анька – в операционную! Живо!

Вадим Игоревич проносится мимо меня.

– Мойся и ко мне, – бросает он на ходу. – Посмотрю, на что ты годишься, столичная штучка.

В небольшой, но на удивление хорошо оборудованной операционной уже кипит работа. Аня носится над, лежащим на столе, парнем. Он совсем юный, не старше Миши… Бледный, со рваной раной на груди и торчащим из нее осколком...

– Осколок в легком, большая кровопотеря, – коротко докладывает Аня, не отрывая взгляда от мониторов. – Давление падает.

– Волошина, не хлопай глазами, становись ассистировать! Скальпель! Зажим, тампон, – командует Вадим Игоревич.

И я включаюсь… Десять, двадцать, сто раз я делала это… Но здесь все иначе – нет времени на долгие раздумья. Здесь жизнь и смерть разделяет не миллиметр, а доля секунды… Или миг промедления…

Мы работаем молча. Слышно только писк приборов, лязг инструментов и хриплое дыхание парня под наркозом. Вадим Игоревич работает виртуозно. Его грубоватые, мозолистые руки порхают над раной с невероятной точностью. Я подаю инструменты, осушаю рану, держу зажимы, предугадывая каждое его движение. В какой-то момент наши взгляды встречаются над окровавленной грудью солдата. В его карих глазах я вижу не насмешку, а скупое одобрение.

Через два часа мы заканчиваем… Осколок лежит в металлическом лотке. Аня стабилизирует парня, реаниматолог Иваныч выводит его из наркоза...

– Будет жить, – выдыхает Вадим Игоревич, срывая перчатки. Он смотрит на меня. – А ты, Волошина, не так уж безнадежна. Руки на месте. Пойдем, покурим.

Мы сбрасываем униформу, моем руки и выходим на крыльцо. Он протягивает мне сигарету. Я не курю, но сейчас беру не задумываясь. Горький дым обжигает легкие…

– Спасибо, – говорю я.

– Не за что, – отмахивается он. – Хорошие у тебя руки, умелые… Зачем ты здесь, Волошина? Не похожа ты на добровольца. Ищешь кого-то?

Я молчу, глядя, как тлеет сигарета.

– Понятно, – кивает он. – У каждого здесь своя война. Только не позволяй ей мешать работе. Эти пацаны, – он мотает головой в сторону операционной, – заслуживают лучшего.

Весь оставшийся день я провожу на ногах. Помогаю в перевязочной, осматриваю поступивших. К вечеру валюсь с ног от усталости и... облегчения: физическая работа вытесняет дурные мысли…

После ужина я прячусь в своем бараке и достаю планшет…

Вот он, сектор «Зет». Леса, овраги, болотистая низина и маленький красный крестик, которым отмечен блиндаж. Увеличиваю спутниковый снимок, вглядываясь в каждый пиксель и пытаясь запомнить расположение ручья, просеку, овраг или болото…

Завтра. Все случится завтра… Одного боюсь – подвести, не справится, оставить Игоревича одного разбираться с ранеными…

Ночью, когда все уже спят, в дверь барака тихо стучат. Я открываю – на пороге стоит Роман. Он молча манит меня за собой. Мы снова идем к ржавым гаражам, подальше от чужих ушей.

– Готова? – его голос в ночной тишине кажется особенно низким.

– Да.

Он протягивает мне что-то тяжелое, завернутое в промасленную тряпку. Разворачиваю ее, обнаружив внутри пистолет и две обоймы.

– Пользоваться умеешь?

– Стреляла давно… – сиплю, едва справляясь с дрожью в руках.

– Вспомнишь, – говорит он. – Он тебе, скорее всего, не понадобится. Но лучше пусть будет. Это не игрушки, Кира. Пути назад не будет. Не передумала?

– Нет, но… Боюсь застрять, подвести коллег. Я сегодня ассистировала весь день и…

– Понимаю… Мы только обследуем местность, не больше…

– Хорошо, я готова… Вадим Игоревич в курсе, что я…

– Да, я выписал тебе путевку. Мы едем забирать погибших, так что… проблем не будет…

– Хорошо, я готова.

– Выход в пять утра. Колонна ждать не будет. Будь у северного выезда.

Он смотрит на меня долго, словно пытается заглянуть в самую душу. А мне вдруг становится жарко от его взгляда… Что-то есть в нем мужское, жадное…

– Береги себя, – тихо говорит он и уходит, растворяясь в темноте.

Глава 21.

*Роман*

Пламя костра танцует, а его отблески высвечивают из темноты грубые, обветренные лица моих парней. Воздух пахнет дымом, сырой землей и крепким чаем, заваренным в жестяных кружках… Вокруг – тихий гул ночного леса и негромкий говор мужиков. Обычный вечер перед выходом…

В кармане вибрирует смартфон. Кого там принесло? На экране высвечивается имя абонента – «Мама». Сердце тоскливо сжимается… Я отхожу от костра на несколько шагов, в тень старой сосны.

– Да, мам, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Ромочка? Сынок, это ты? – ее голос в динамике дрожит и прерывается. – Я дозвонилась… Господи…

– Я, мам, я. Все в порядке, не волнуйся.

– Как ты? Ты где? Почему так долго…

– Связи почти нет. Занят был. У меня нормально все, – бормочу, глядя в темноту.

– А Кирюша? Есть новости? Я молюсь каждый день, Ромочка… Неужели,