Нарушу все твои законы - Татьяна Бэк

Но моя упрямая адвокатесса не сдалась. Через Диану мне пришла апелляционная жалоба. Я открыл её ночью, при тусклом свете лампы. И забыл обо всём. Это было гениально. Чёрт возьми, это было произведение искусства. Ирма не просто оспаривала приговор. Она разнесла в пух и прах всё обвинение. Нашла кучу процессуальных нарушений, подняла вопрос о психиатрическом освидетельствовании Михайлева, привела показания ещё двух девочек из того же кафе, где работала Аня, которые тоже жаловались на приставания «потерпевшего», но их заявления «потерялись».

Она выстроила линию защиты так, что мои действия выглядели не просто необходимой обороной, а единственно возможным поступком в ситуации, когда государство отказалось защищать граждан. Я читал и восхищался, гордился своей женщиной. В этих сухих, выверенных фразах была вся она – её ум, её воля, её стальной стержень. И её… любовь. Да, она была в каждом аргументе, в каждой отточенной фразе. Ирма вложила в жалобу всё.

И в этот момент я понял, что был неправ. Прося её уйти, отнимал у неё право бороться. А бороться – это было её сутью, её кислородом. Я пытался защитить её, лишив самого главного. Прошло несколько недель, и наступил день апелляции.

Утром конвоир пришёл раньше обычного и сказал: «Суров, собирайся. У тебя конференц-связь с судом. Будут твоё дело рассматривать!»

Меня отвели в небольшую комнату, с экраном и камерой. Техническая шняга для тех, кого физически не могут доставить. Я сел на стул, чувствуя, как разгоняется пульс, хотя был уверен, что не стану нервничать. На экране замерцало изображение, демонстрирующее строгий зал суда апелляционной инстанции.

Но я видел лишь её… Ирма, моя женщина, – в тёмно-синем костюме, с собранными в тугой узел волосами. Она выглядела уставшей, но решительной. Её глаза нашли меня на экране, встретились с моими. На секунду в них мелькнуло что-то – тревога, надежда, та самая боль, что я видел тогда. Но адвокатесса тут же взяла себя в руки, её взгляд стал профессиональным, непроницаемым. Она кивнула мне, едва заметно. «Я здесь. Я сделаю всё».

Я хотел крикнуть, что вижу её, что горжусь, что люблю. Но сидел молча, сжав кулаки на коленях, стараясь не вывести мою защитницу из собранного состояния. Заседание началось, но я ничего не слышал и не понимал, пожирая взглядом фигуру Ирмы, стараясь запомнить каждую чёрточку её бледного лица.

И тут она начала говорить. Ровный, чёткий, без тени дрожи плыл над залом. Ирма не кричала, не давила на эмоции, а просто излагала факты. Но как излагала! Каждое её слово было как удар скальпеля – точным, безжалостным, разоблачающим.

Она ссылалась на статьи, на практику, на заключения экспертов, которые сама же инициировала, разбивала доводы обвинения в пух и прах, показывая всю шаткость их конструкции. Ирма говорила обо мне не как о «хулигане», а как о человеке, который, имея сложное прошлое, выбрал сторону добра, упомянула мою работу с подростками, письма от их родителей, которые удалось собрать.

Я смотрел на неё, и гордость распирала меня. Это была моя женщина, – самая сильная, самая умная, самая прекрасная. И она, чёрт возьми, сражалась за меня. В какой-то момент, когда Ирма ставила эффектную точку в очередном аргументе, наши взгляды снова встретились через экран.

И я не смог сдержаться: поднёс руку к губам и послал ей воздушный поцелуй – глупо, неуместно, по-детски. На лице моей адвокатессы на долю секунды дрогнула маска. Уголки губ задрожали, в глазах блеснула влага. Она отвела взгляд, сделала паузу, чтобы попить воды, но я видел – рука слегка дрожала. И в этот момент ясно понял, что всё, что наговорил ей на том свидании, было ложью. Я не хотел, чтобы она уходила. Мне нужно, чтобы эта женщина была моей, а я – её.

Солнце клонилось к закату, окрашивая серые стены СИЗО в кроваво-оранжевые тона. Я стояла, прислонившись к своей машине, прямо напротив КПП. Ноги подкашивались – от усталости, от адреналина, от нервного истощения после заседания. Но даже не думала сесть, – я должна была быть первым, что Марк увидит, когда выйдет. Мне до сих не верилось в реальность происходящего.

Я вновь и вновь прокручивала события сегодняшнего дня. Судьи удалились совещаться на два часа. Эти два часа провела в пустом коридоре суда, сжимая и разжимая онемевшие пальцы, не в силах даже думать.

Потом раздался звонок от Дианы: «Условка. Освобождение из-под стражи в зале. Всё чисто. Жди у ворот, оформление займёт час-полтора». Её голос звучал победно и устало. Значит, в совещательной комнате судьи уже вынесли решение и оповестили СИЗО, а сами, возможно, решили выпить чай и доработать решение, прежде чем его объявить.

Едва дождавшись оглашения постановления, я сорвалась к изолятору, нарушая скоростной режим так, что штрафов мне прилетит на круглую сумму, но мне было плевать.

И вот теперь я ждала. Каждая минута растягивалась в вечность. Я представляла, что Марк делает сейчас – сдаёт робу, получает свои вещи, подписывает какие-то бумаги. Долгий, бюрократический путь от заключённого к свободному человеку. И вот, наконец, тяжёлая железная дверь КПП с лязгом отъехала в сторону.

Из темноты проёма вышел он… Марк. В той же одежде, в которой его арестовывали, но теперь она висела на нём мешковато. Он нёс в руках тёмный плотный пакет со своими вещами. Парень остановился на секунду, щурясь от слепящего закатного света, как человек, вышедший из тёмной пещеры.

Его взгляд метнулся по парковке, нашёл меня. Всё, что планировала сказать – умные слова, ободряющие фразы, – испарилось. Я просто побежала, не помня себя, спотыкаясь на каблуках по неровному асфальту. Марк бросил пакет на землю и открыл руки. Я влетела в его объятия с такой силой, что мы едва не рухнули. Его руки сомкнулись на моей спине, жёстко, почти до боли, прижимая к себе так, будто хотел вдавить внутрь.

Я вцепилась в него, уткнулась лицом в шею, в знакомую впадину у ключицы, и задышала глубоко, с судорожными всхлипами, которые уже не могла и не хотела сдерживать. Марк молчал. Только его грудь тяжело вздымалась, и я чувствовала бешеный стук сердца сквозь тонкую ткань рубашки. Он прижал губы