Бывшие. Сын для чемпиона - Анастасия Градцева

— Что такое? — спрашиваю я.

— Не хочет есть, — объясняет Вадим. — А я говорю, что если он будет плохо питаться, то на поле тоже будет таскать ноги как дохляк. Давай. Съешь хотя бы половину и тогда сможешь выйти из-за стола.

Меня аж передергивает. Никогда не понимала этих угроз.

— Он может не есть, если не хочет, — говорю я.

— Полина, — цедит сквозь зубы Вадим. — Ты…

— Дань, — перебиваю я его, обращаясь к сыну. — Иди собери рюкзак на завтра и прочитай параграф по окружающему миру. Потом можешь поиграть и надо будет идти умываться.

Когда сын буквально сбегает из кухни, я шиплю:

— Ты дебил, Ардовский? Нельзя детей заставлять есть.

— Он спортсмен, он должен получать нормальное питание.

— Он ребенок, который только что наелся сладкого в кафе. Понятно же, что у него нет аппетита.

— А почему тогда ты кормила его сладостями?

— Да потому что кое-кто едва не довел его до нервного срыва, — почти кричу я шепотом.

— Данил нормально все воспринял, — резко отвечает Вадим. — Я же вижу.

— Ничего ты не видишь, — устало выдыхаю я и прижимаю пальцы ко лбу, где начинает пульсировать головная боль.

Сажусь на табуретку, пододвигаю к себе оставшийся почти нетронутым ужин Дани и начинаю его есть. Вкуса еды совсем не чувствую, просто механически жую и глотаю.

Вадим какое-то время смотрит на меня, как будто хочет что-то сказать, но потом просто выходит из кухни.

До самого вечера нам удается избегать друг друга, несмотря на то что квартира у нас не самая большая. Я проверяю домашнее задание у Дани, пока Вадим что-то делает в своем. телефоне, потом Вадим обсуждает с Даней его любимых футболистов, пока я перебираю продукты в холодильнике и думаю, чем мы будем завтракать.

Наконец я читаю Дане перед сном главу книжки, он укладывается спать, и мы оказываемся с Вадимом вдвоем. На кухне. Друг напротив друга.

Молчим.

На улице уже темно, слабый свет от лампочки, которую давно пора поменять, едва освещает кухню.

Я вымоталась до ужаса, этот день выпил из меня все соки. Больше всего на свете мне хочется закрыть глаза и провалиться в сон. И чтобы утром оказалось, что все это мне просто приснилось.

Жаль, что так не будет.

— У тебя случаем нет кофе? — вдруг спрашивает Вадим.

— Нет, я не пью его.

— Да, я помню, но мало ли. Для гостей.

— У меня не бывает гостей, — устало говорю я.

— Понятно.

Снова пауза, заполненная молчанием.

— Я думал, он будет мне рад, — вдруг роняет Вадим.

— С чего бы?

— Ну… Лично я был бы счастлив, если бы отец к нам вернулся.

— Даня не ты.

— Я заметил, — ровно сообщает он.

В его голосе звучит что-то, чего я не понимаю.

Сожаление? Разочарование? Боль?

Вадим устало взъерошивает волосы, и я против воли замечаю, что он тоже вымотан.

Мне его не жалко, нет, я его ненавижу. Но сейчас энергии у меня настолько мало, что даже ненависть эта какая-то вялая и бессильная.

И может быть, где-то в самой глубине души, я даже сочувствую Ардовскому. В конце концов, он правда не знал о том, что у него есть ребенок.

— Ты спрашивал, почему я тебе не сказала. Про беременность.

— Кажется, мы уже прояснили, что это была месть, — неприятно усмехается он.

— Нет. Не была.

Вадим переводит на меня взгляд. В его темных глазах напряжение и пугающая сосредоточенность.

— И?

— Я расскажу, — с трудом выговариваю я, чувствуя, что мне не хватает воздуха. Голова начинает кружиться. — Расскажу.

— Поля? Все хорошо? — хмурится он.

— Не очень.

— Может, тебе воды? Или окно давай откроем?

Поля…

После новости о том, что Даня — его ребенок, я была исключительно Полиной. А тут вдруг снова это имя. Ласковое и какое-то домашнее.

Меня так никто, кроме Вадима, не называл.

— Нет, не надо воды, — бормочу я, выравнивая дыхание. — Уже лучше.

Мой дурацкий мозг вдруг начинает замечать всякие ненужные детали. То, как близко мы сидим, почти соприкасаясь коленями, как тени от тусклой лампочки обрисовывают скулы Вадима, как ноздри наполняет его запах — теплый, мужской, волнующий. Задевающий что-то глубоко внутри меня.

Как было бы легко, если бы я на него никак не реагировала.

Почему мне не все равно?!

— Когда я узнала, что беременна, я хотела тебя найти, — говорю я, глядя в стену. Смотреть на Вадима слишком сложно. — У меня не было твоего номера.

— Интернет, соцсети, клуб, где я играл, — сухо перечисляет Вадим. — У тебя было много других возможностей.

— Тогда я об этом не подумала. И поэтому пошла к Ольге Викторовне.

— К моей маме? — Его голосом сейчас можно резать металл.

— Да. Она… — Господи, почему даже через столько лет я все еще не могу спокойно об этом говорить?! — Она сказала, что у тебя уже есть девушка, и отправила меня на аборт. Угрожала рассказать всем, какая я проститутка и подстилка, если я так не сделаю. Говорила, что я не смогу никому в глаза смотреть в нашем городе, каждый будет знать, какая я на самом деле.

Что ж.

Я могу собой гордиться.

Хотя мой голос дрожал, но из глаз не вытекло ни слезинки.

— Моя мама отправила тебя на аборт? — повторяет Вадим таким тоном, как будто не понял ли слова.

— Отправила.

— А ты?

— Я пошла к своей маме и сказала, что хочу оставить ребенка. Я не говорила, что он твой. Мама согласилась и увезла меня в Москву. И я на самом деле никуда не поступила, мне баллов не хватило. Меня ужасно тошнило на экзаменах, я ничего толком не написала.

— Значит, во всем виновата моя мама? — жестко уточняет Вадим.

— Да.

Я все сказала. Правда, которая столько лет жгла меня изнутри, теперь вышла наружу, и от этого странным образом легче.

— Печальная история, — без всякого выражения говорит Вадим. — И я бы даже мог поверить в нее, если