Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский
— Это когда Арчи решил, что умеет плавать на надувном матрасе?
— Я умел, — возразил я. — Просто матрас оказался дырявый.
— Он стал дырявым через полминуты после того, как ты на него залез, — уточнила Наталья. — Потому что ты решил забраться на него вместе с рюкзаком, а к рюкзаку прицепил ключи от квартиры, и ими ты его насквозь и проткнул.
— А потом, — Андрей улыбался. По-настоящему улыбался — широко и открыто. Уже несколько дней я не видел этой улыбки. — Наташка полезла тебя вытаскивать прямо в школьных туфлях, потому что забыла сланцы дома, и одну туфлю утопила, а вторую мы похоронили по пиратским обычаям. Помните? С почестями утопили с моста.
— А потом, — подхватила Наталья, — мы все втроем сидели на берегу: Арчи мокрый до нитки, я босая, а ты, Андрюша, с перемазанной мороженым мордой, потому что пока мы с Арчи тонули, ты преспокойно доедал эскимо.
— Я не преспокойно, — запротестовал Андрей. — Я ел и одновременно оценивал обстановку. Просто пришел к выводу, что справитесь сами.
— Ты ржал так, что у тебя мороженое из носа потекло, — Наталья пихнула его плечом. — А потом дал нам по салфетке и говоришь еще такой: «Ну что, в следующий раз берем нормальный матрас?».
Мы рассмеялись. Тихо, немного сдавленно, с тем щемящим привкусом теплоты, от которого одновременно и хорошо, и больно. Сейчас это воспоминание казалось нам из какой-то другой жизни. И дело вовсе не в том, что мы оказались в какой-то невероятной передряге, в которую до сих пор трудом верилось.
А просто…
Просто за последние полгода это первый раз, когда мы собрались все втроем.
Взрослая жизнь, она… очень странная штука.
Наталья положила голову мне на плечо, и я уловил знакомый запах ее шампуня, каким-то чудом сохранившийся даже здесь, на самом краю мироздания. Андрей потянулся и молча хлопнул меня по колену, и в этом коротком жесте уместилось все то, что мы трое никогда друг другу не говорили вслух, потому что и не требовалось.
Мы просидели на крыше почти всю ночь. Вспоминали школу, двор, то лето перед выпускным, когда Андрей сломал ногу на скейте и Наталья два месяца возила ему супы в пластиковых контейнерах, а я читал ему вслух фэнтези-романы, пока его не срубало от обезболивающего. Как он однажды заснул на самом интересном месте, и я три дня отказывался читать дальше из принципа, а он три дня подкупал меня шоколадками, пока я не сдался.
Вспоминали, как все вместе застряли в трамвае и провалили один из экзаменов в один день. Едва с ума не сошли от волнения, но потом с блеском прошли пересдачу и отмечали в парке дешевым вином вперемешку с водкой из пластиковых стаканчиков. Наталья тогда произнесла тост «за то, чтобы мы всегда проваливались только вместе», и мы, полупьяные, чокнулись так криво, что половина «коктейля» оказалась на нашей же одежде. И как она вытрясла с меня обещание отправиться на эту турбазу и пообещала «две недели тишины и покоя», а Андрей тогда еще пошутил, мол, на Наташкины обещания покоя лучше заранее не закладываться.
Пророческая, как оказалось, вышла шутка.
Когда мы наконец слезли с крыши, лагерь уже спал. Я пожелал обоим спокойной ночи и ушел к себе, разделся, лег и закрыл глаза.
Но сон не шел.
Я лежал, уставившись в потолок, и слушал ночные звуки — похрапывание за стеной, скрип половиц в коридоре, далекий, едва слышный вой ветра в кронах за забором. Вместо сна перед глазами поплыли лица. Такие до омерзения вежливые, приторно участливые, и буквально профессионально-скорбные лица людей из похоронного бюро, в чьем кабинете я сидел несколько лет назад, подписывая бумаги на похороны. Они осторожно улыбались, говорили правильные, не раз уже проверенные в деле слова, и я кивал и подписывал, а сам думал только об одном — почему не поехал к ним в пятницу, как собирался.
Почему отложил на субботу? Потому что подруга, та самая подруга, которую я больше так никогда и не увидел, позвала на день рождения, а в субботу утром позвонила медсестра. И потом, уже дома, сидя на кухне с остывшим чаем, я понял одну простую вещь: бездействие ничем не лучше ошибки. Ошибку хотя бы можно исправить, а упущенное время уже не вернется никогда.
Хуже ошибочного решения, только то решение, которое ты так и не принял.
Я проворочался до рассвета, слушая, как за стеной, в тесно стоящих домиках, похрапывает кто-то из туристов. За окном потихоньку серело, начинали перекликаться птицы, и первый солнечный луч прорезал щель в занавеске и лег тонкой полоской на стену напротив.
Я сел на кровати и посмотрел на свои руки, потом на рюкзак в углу, потом за окно. Там, за вязанным тюлем и стеклом, стоял лазарет, а в лазарете — Жека, звавший во сне маму и просивший сахарные леденцы.
Решение как-то само собой обнаружилось внутри моей дурацкой головы. Уже готовым и окончательным, как будто я на самом деле принял его еще вчера на крыше, но пытался себя обмануть.
Стараясь сильно не шуметь, я оделся. Сунул в рюкзак бутылку воды из общего запаса. Заткнул за пояс нож. Смотал веревку и засунул в карман куртки. Потом подошел к стопке листов, принесенных из комнаты Патко, и вытащил из середины тот самый рисунок с цветком — я прихватил его с собой еще вчера вечером, когда никто не видел. Сложил рисунок вчетверо и убрал во внутренний карман, застегнув молнию.
Потому что всю ночь, пока перед глазами мелькали казенные стены бюро и бланки свидетельств, я думал об одном и том же — я не собирался стоять в стороне, когда знал, что могу помочь. Андрей наверняка назовет меня идиотом, это уж как пить дать.
И не потому, что Андрей меня терпеть не мог. Нет, вовсе нет.
Я не обижался на его выпады, крики и раздражения только по одной причине. Потому что точно знал источник подобных чувств. Андрея боялся не только за себя, но и за Наталью и меня тоже.
Степан, конечно, скажет, что я всех подставил. Евгений будет сверлить меня своим бетонным взглядом, аж плитка на полу полопается. Наталья, скорее всего, расплачется. И все они будут по-своему правы.
Но Жека звал маму. Чернота все выше взбиралась по его руке, и никто не собирался идти за лекарством, потому что все боялись потерять свой шанс вернуться домой.
У них, у каждого из них, был дом. Было место, куда хотелось вернуться.