Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский

Я остановился и попытался вспомнить, как нашел дорогу к мертвым гноллам в прошлый раз. Тогда мне помог шепот — странное, необъяснимое ощущение, уведшее меня к одинокой березе. Я задрал рукав и посмотрел на предплечье. Чернила все так же сохраняли неподвижность, а надпись «Мана: 3» выглядела самой обыкновенной наколкой.

И тогда я, чувствуя себя полнейшим кретином, вытянул руку перед собой и произнес:

— Работай.

Ничего. Татуировка как была татуировкой, так и осталась.

— Покажи путь, — попробовал я, уже менее уверенно.

Опять ничего — ну, то есть, где-то цвиркнул зверек, и ветер прошуршал в кронах, но от метки на коже не исходило ровным счетом никакого нового ощещния.

— Сделай карту, — сказал я уже скорее по инерции и тут же вспомнил первого «Человека-Паука» Сэма Рейми, ту самую сцену, где Питер Паркер тычет рукой во все стороны и пытается выпустить паутину, бормоча всякую ахинею. «Вперед, паутина!» «Лети!» «Давай, ну!».

Примерно на таком же уровне величия находился сейчас и я, стоя посреди чужого леса с вытянутой рукой и бубня заклинания, годные разве что для утренника в детском саду.

— Ладно, Арч, — сказал я сам себе. — Хватит позориться перед деревьями.

Я прислонился спиной к ближайшей толстой ели и сполз по стволу, усаживаясь на мох. Достал из рюкзака бутылку и сделал несколько долгих глотков, стараясь привести в порядок дыхание и мысли. Страх подступал к горлу липкой, мерзкой волной, и где-то на краю сознания настойчиво зудела предательская мысль — надо было остаться в лагере. Все были правы, а я идиот… самонадеянный идиот с ножом и рисунком цветка, играющий в героя посреди леса, где любая местная тварь размером покрупнее кошки разобрала бы меня на запчасти минуты за полторы.

Я глотнул еще и заставил себя думать о деле. Вспомнил ручей — и те светящиеся шарики, мерцавшие в толще потока, плывшие против течения и зависавшие над моей ладонью, как любопытная рыбья мелочь. Вспомнил их теплый, золотистый свет и потускневшие кристаллы в навершии посоха Патко. Они ведь были чем-то похожи. Может формой свечения, ну или той самой теплотой.

Может, те шарики и были маной? Или каким-то ее следом в воде, как отражение солнца в луже?

А может, я просто медленно и верно двигался кукухой и видел то, чего нет, и скоро начал бы разговаривать с деревьями. Хотя, если подумать, я только что разговаривал с собственной татуировкой, так что до деревьев оставался один коротенький шажок. И я его, разумеется, тут же сделал.

— Ну что, — обратился я к лесу вслух, чувствуя, как последние крохи самоуважения испаряются со скоростью утренней пробежки до туалета. — Куда мне идти-то? Может, подскажешь? Я, конечно, понимаю, что ты лес и тебе в целом плевать на какого-то придурка с рюкзаком, но мне бы очень пригодилась хоть какая-нибудь подсказка. Указатель. Стрелочка. Табличка «до противоядия двести метров, поверните налево». Ну хоть что-нибудь?

Лес ответил мне шелестом крон и далеким стуком дятла. Ну хоть подальше не послал, и на том спасибо.

Я прикрыл глаза и попробовал успокоиться по-настоящему. Замедлил дыхание — вдох на четыре счета, выдох на шесть, — как учил дед в те далекие времена, когда водил меня по лесам, и я паниковал, потеряв из виду тропинку.

«Лес не враг, Арчи, — говорил он. — Лес — это просто природа. Тебе только нужно научиться ее слушать».

Я тогда думал, что дед говорит про звуки. Птиц там, ручьи какие-нибудь, или про дурацкий, промозглый ветер. Сейчас мне начинало казаться, что он говорил про что-то совсем другое.

Я слушал. Шум крон, скрип стволов, далекий птичий щебет, жужжание какого-то насекомого у левого уха. Обычные лесные ноты, складывавшиеся в столь же заезженную, обычную лесную мелодию. Ничего нового, ничего волшебного, никакого потустороннего шепота.

Да уж. Великий маг драконьей крови. Мана аж целых три единицы. А может, и четверти. Или восьмушки — кто их там разберет, эти единицы.

Я открыл глаза и уставился на дерево напротив. Старая береза с раздвоенным стволом и большим дуплом на уровне моей груди. Края дупла заросли каким-то лишайником, и от этого дерево скорчило странную, надменную гримасу. Два нароста сверху, похожих на нахмуренные брови, темный провал вместо рта и выступ коры, отдаленно смахивавший на задранный подбородок. Береза будто смотрела на меня с презрительным высокомерием, как профессор на студента, завалившего простейший вопрос.

И тут меня осенило.

Я вспомнил, как стоял у забора с мокрой футболкой в руках и смотрел на качающиеся кроны. Как дышал лес. Как мне казалось, будто он чувствует каждый мой вздох, каждое мое движение, словно деревья, ветер и земля под ногами вдруг вытянулись единым живым организмом, дремавшим вполглаза и лениво за мной наблюдавшим. Те тени и силуэты, проступавшие в движении ветвей, — они ведь появились именно тогда, когда я перестал пялиться на них и начал чувствовать.

Я снова закрыл глаза и мысленно обругал себя за то, чем собирался заняться. Бред. Чистейший клинический бред, достойный диагноза в толстой картонной папке. Если бы Андрей увидел меня сейчас, он бы даже не орал, а просто молча вызвал бы бригаду. Если бы тут водились бригады, разумеется.

Но я все равно попробовал.

Не слушать — чувствовать. Представить лес живым. Что он дышит, и я дышу вместе с ним. Что корни подо мной — его жилы, кроны — его легкие, а ветер — его голос, и мне следовала перестать вслушиваться в отдельные слова и начать ловить общую интонацию.

Поначалу ничего не происходило. Я сидел с закрытыми глазами и ощущал только мох под задницей, кору за спиной и ветер на щеках. Обычные, понятные, земные ощущения, без малейшего намека на волшебство.

А потом — на самом краю восприятия, там, где заканчивается слух и начинается нечто иное, — я его уловил. Тихий шепот. Не звук и даже не голос, а скорее призрачное, почти неуловимое направление, как стрелка компаса, медленно разворачивающаяся где-то под черепной коробкой. Он тянул куда-то влево и вниз по склону. Ощутимо настойчиво, но в то же время мягко, как ребенок тянет за рукав, уводя к чему-то важному, невидимому взрослым глазом.

Я открыл глаза и увидел то, чего секунду назад здесь