Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский

Я поднялся, закинул рюкзак на плечо и пошел.

Тропа, если так вообще можно выразиться, уверенно вела за собой, обходя завалы и густой подлесок, как будто знала, где мне будет проще пройти. Шепот в голове не стихал, и я шагал следом за ним, стараясь не думать, не разбирать по полочкам, и не пытаться понять некую скрытую механику, потому что смутно подозревал — стоило включить голову, и все рассыплется.

Минут через пятнадцать мою руку, словно кто-то приложил к коже раскаленную монету, резко обожгло.

Я дернулся и задрал рукав.

Чернила шевелились, перетекали под кожей знакомыми разводами, и надпись «Мана» медленно менялась — тройка поблекла, а на ее месте проступила единица в скобках: «(1)». Мана таяла куском сахара в кипятке, и я вдруг с пугающей отчетливостью понял, что если дойдет до нуля, то ничем хорошим это не кончится. Откуда взялась эта уверенность? Изнутри или из шепота, а может из самой метки? Я понятия не имел, но она, эта уверенность, была окончательной и обжалованию не подлежала.

Беда заключалась в том, что я понятия не имел, как остановить то, что делал, потому как вообще не понимал, что именно делаю. Как выключить то, что не включал? Как отпустить то, что и не держал?

— Стоп! — заорал я, и мой собственный голос прозвучал в лесной тишине как-то жалко и испуганно. — Хватит! Стой! Отмена!

И все разом оборвалось — как будто кто-то дернул рубильник. Шепот смолк, тропа растаяла, словно ее стерли ластиком, а чернила на предплечье застыли на полпути, так и не закончив начатое движение. Я, тяжело дыша, стоял посреди леса и таращился на застывшую отметку в скобках на своей руке. Одна единица из трех. Две уже были потрачены, а я даже толком не разобрался, на что именно.

Я огляделся, пытаясь сориентироваться и заодно унять бешено колотящееся сердце, и тут мой взгляд зацепился за кое-что знакомое.

В нескольких шагах от меня, в тени поваленного дерева, рос куст. Толстый витой стебель с розеткой продолговатых листьев у основания и несколькими бутонами на вершине, раскрытыми в подобие раструбов. Внутри каждого из них угадывалась спираль закрученных лепестков. Маленькие точки у корня, обнаруженные мной на рисунке Патко, оказались ничем иным, как крохотными наростами вроде бородавок. Они слабо мерцали тем же золотистым светом, что и жилки растений, замеченных мною раньше.

Я достал из кармана бумагу, развернул, сравнил с оригиналом, и почувствовал, как по всему телу прокатилась волна облегчения, от которой у меня подкосились ноги. Совпадение оказалось практически один в один, вплоть до формы листьев и количества бутонов.

Я срезал растение ножом, стараясь забрать его целиком, вместе с корнем, и бережно завернул сначала в рисунок, а потом еще и в запасную футболку из рюкзака. Руки подрагивали — отчасти от пережитого, отчасти от невыразимого, почти абсурдного торжества собственного безрассудства.

Я уже собирался поворачивать обратно, прикидывая дорогу по солнцу, когда заметил их. Те самые огоньки. Маленькие золотистые шарики мерцали в сумраке густого бурелома, метрах в тридцати от меня. Они покачивались в воздухе и кружились друг вокруг друга в каком-то медленном, плавном танце, словно повинуясь неслышимой мелодии. Те самые шарики, что плавали в ручье и к одному из них я тянул пальцы, когда Жеку схватила тварь из-под обрыва.

Здравый смысл велел мне развернуться и топать обратно. У меня ведь получилось добыть растение, и лезть в бурелом ради каких-то огоньков было бы верхом глупости. Даже по моим собственным, изрядно расшатавшимся за последние дни меркам. Но я все-таки пошел — потому что огоньки брели по воздуху, и мне требовалось увидеть, куда.

Я пробирался через подлесок, стараясь ступать как можно тише и не ломать ветки под ногами. Огоньки плыли впереди, то удаляясь, то приближаясь, и вели меня то через бурелом, затем через овраг, а под конец и через заросли папоротника в мой собственный рост. Запах леса внезапно преобразился. Стал тяжелее, гуще, с примесью дыма и чего-то звериного, мускусного, от чего у меня защипало глаза.

Я раздвинул ветви низкорослого ельника и обмер.

Передо мной, на поляне у подножия каменистого холма, раскинулось стойбище. В центре горел костер. Дым от него поднимался столбом, но почти не рассеиваясь, будто воздух вокруг был слишком плотным. А вокруг огня, в грубых укрытиях из веток и шкур, сидели и лежали гноллы — десятки гноллов. Те самые твари, поголовье которых мы с Патко недавно сократили. Рослые, мускулистые, с вытянутыми мордами, покрытыми бурой грубой шерстью, и маленькими злобными глазками, поблескивавшими в отсветах пламени.

Одни спали, свернувшись калачиком и подергивая лапами во сне, другие возились с какими-то костями, скалясь друг на друга и рыча, а несколько самых крупных сидели неподвижно и пялились в огонь с тупым, сонным безразличием.

Огоньки маны (я все больше склонялся к мысли, что именно ей они являлись) кружили вокруг посоха, зажатого в лапе существа, сидевшего, чуть поодаль от остальных, на плоском камне у дальнего края кострища.

Шаман.

Я понял это мгновенно, даже не успев додумать мысль. Он был мельче и тоньше в кости, чем его сородичи, и шерсть на нем росла клочками, неравномерно, будто повылезала от какой-то хвори. Но посох в его лапе пульсировал тем самым золотистым светом, а огоньки вились вокруг навершия, как мотыльки вокруг лампы. На коленях у шамана лежала здоровенная кабанья нога. Он жадно отдирал от нее мясо зубами. Чадящая паром кровь стекала по шерсти на подбородке и капала в пыль.

Один из гноллов — крупный, с рваным ухом и длинным шрамом через всю морду — поднялся и, утробно рыча и сопя по-собачьи, двинулся к туше кабана, лежавшей за спиной шамана. Он прорычал что-то «просительное», обращаясь к сидящему на камне, и даже чуть наклонил башку, как это делают псы, выпрашивая кусок со стола.

Шаман даже не обернулся. Он просто коснулся свободной лапой древка посоха, и воздух перед ним сгустился. Из ниоткуда соткалась огромная, туманная когтистая лапа. Полупрозрачная, мерцающая тем же золотом, что и огоньки, она с размаху вдавила подошедшего гнолла мордой в землю. Тварь взвизгнула, распластавшись на брюхе, и заскулила, а шаман как жевал свою кабанятину, так и продолжал жевать, не удостоив соплеменника даже