Пламенев. Книга 11 - Сергей Витальевич Карелин
Свет у меня был с собой свой. Фонарь на такой глубине мне был не помощник — руки требовались обе, — так что я вытянул из Кольца малую искру и подвесил ее у левого плеча на коротком поводке Духа.
Пламя здесь было под запретом как оружие, но не как свеча. Жечь я не собирался ничего, а видеть хотел все, что только возможно. Искра висела смирно, но от плотности Духа в провале колебалась, как свеча на ветру.
Первые метры спуска дались легко. Но легкость эта кончилась быстро. Плотность росла метр за метром, и тело отзывалось на это давление. Сперва заложило где-то в основании черепа, потом дыхание стало даваться с трудом, потом трудным стало вообще все.
Я шел по узлам веревки, перехват за перехватом, упор за упором, и с какого-то момента заметил, что Дух из Столпа течет наружу сам, без моей команды — сплошной пеленой вдоль кожи. Тело само выставило защиту.
Связь с Вирром истончалась с той же скоростью, с какой густел воздух. Наверху у входа она ощущалась привычным теплым фоном, пусть и слегка заглушенным. На первом десятке узлов стала тонкой, как паутинка, на втором пошла рваться, как голос против ветра. Где-то на третьем я услышал последнее от него: короткий колючий толчок, вопрос без слов.
Успел ответить «жив», но не узнал, дошло ли. Потом была лишь тишина. Стены колодца сменились по дороге два раза. Верхняя треть шла живой тканью нижнего яруса, теплой, чуть подающейся под упором сапога. Средняя стала плотнее и суше, волокнистой, как канат.
А нижняя треть уже не была похожа ни на что из виденного выше. Стена шла гладкая, тугая, горячая по-настоящему, как бок печи, градусов восемьдесят, не меньше. И глубоко под этой гладью толчками ходила мерная, тяжелая пульсация. Ее пульс.
На гладкой трети случился и единственный за весь спуск сбой. Сапог соскользнул, веревка провернулась, и меня приложило плечом о стену.
Это, разумеется, не было больно, скорее неожиданно и непривычно от того, насколько неуклюжим я стал из-за критически возросшей плотности энергии. Я повис на узле, пережидая, и в эту паузу, в тишине между двумя моими вдохами, снизу пришел звук. Короткий, утробный, объемный, как будто где-то очень глубоко переложили с места на место что-то весом с дом.
Я провисел на узле дюжину вдохов, но звук не повторился. Разжал одну руку, потрогал спрятанный под доспехом кусочек Наташиной стали, после чего продолжил спуск.
Дно появилось внизу, выхваченное из тьмы светом моей искры, ровным, почти сухим кругом пола. Я встал на него, отпустил веревку и первым делом осмотрел себя, проверяя.
Расход на защиту держался прежний: немаленький, но терпимый. Если не буду сражаться, пелена вдоль кожи продержится сутки, а то и двое.
Жара при этом стояла уже откровенно адская. Пол под ногами был градусов девяносто, воздух — явно за сотню при стопроцентной влажности. Обычный человек тут не продержался бы и минуты даже без учета Духа.
Пещера, в которую я спустился и которую осветил зажженной поярче искрой, была заметно крупнее всех верхних — метров двадцать в поперечнике. От нее лучами расходились тоннели, и я обошел устья по кругу, считая: шесть, причем очень симметрично расположенных друг напротив друга. Шесть лучей, шире любых верхних ходов (в три моих роста шириной и высотой каждый), гладкостенных и без поворотов, насколько хватало света.
Я прошелся по одному метров тридцать и наткнулся на поперечный ход, чуть более узкий. Пройдя по нему, понял, что это было что-то вроде кольца, пересекающего каждый из главных тоннелей-лучей. А когда прошел по очередному лучу еще метров сорок от поперечного тоннеля, наткнулся на второй такой же.
Это была словно паутина. Круглая середина, шесть нитей, поперечные мостики. Да, далеко не такая изящная и тонкая, как у настоящих пауков, но форму этих тоннелей слово описывало идеально.
Первым от начала и до конца я прошел луч, направленный, по моим прикидкам, к хвосту. Луч шел метров на сто пятьдесят, чуть под уклон, и кончался тупиком — цельной вогнутой стеной без единой щели.
Я прошел перемычку в соседний луч, прошел его до конца в обе стороны: тупик и тупик. Четвертый луч, пятый, шестой. Мои шаги не давали эха, глохли, как в снегу, зато пульс в разных лучах слышался по-разному: где глуше, где ближе.
И ничего. Пространство было замкнутым и совершенно пустым.
Ни одной твари. Ни туши, ни лёжки, ни помета, ни звука, кроме моих собственных шагов, дыхания и мерных толчков в стенах. И это было совершенно неправильно.
Твари шли из этого провала, это подтвержденный факт. Им неоткуда было больше браться. Но здесь их не было. В тупике последнего луча я сел передохнуть, привалившись спиной к перемычке-стене.
Второй обход решил провести иначе. Я вернулся в круглую пещеру, сел на пол в ее середине, закрыл глаза и развернул Око до предела, влив в восприятие столько Духа, сколько позволяла внутренняя система.
Паутина проступила сквозь закрытые веки, после чего я встал и медленно, не раскрывая глаз и не отпуская концентрацию, пошел на второй круг обхода. И в одном из лучей, что был направлен примерно к левой передней лапе, я обнаружил пятно. Причем ногами в этом месте ничего не ощущал. Пол был такой же гладкий и теплый, как везде, возможно чуть теплее, но это легко можно было списать на общий разброс.
А через Око пятно отчетливо фонило мощным Духом Демона. Причем не в полную силу: он не давил и не напрягал. Но именно в этом месте я ощущал силу Зверя высшего уровня, и эта сила уходила вглубь, вниз.
Открыл глаза, поднес искру, присмотрелся.
Вблизи пятно было видно и простым зрением, если знать, куда смотреть. Пол на этих десяти шагах был чуть темнее и глянцевитее, и воздух над ним плыл, как над банной каменкой, даже с учетом окружающего жара.
Я остановился на кромке этого пятна. Бить было нельзя. Подо мной, под этой глянцевой поверхностью, лежало не препятствие, а ткань, налитая силой черепахи. Может быть, сама причина, по которой весь этот провал существовал. Любой удар сюда был ударом по ней — с последствиями, которые я не взялся бы просчитать.
Уйти и доложить было правильным и, по сути, единственным,