Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский
Новость про Жеку пролетела по лагерю быстрее, чем Наталья успела дойти от лазарета до здания клуба.
Люди начали улыбаться друг другу. Не через силу, а будто и впрямь встрече рады. На стене кухонного корпуса кто-то даже приклеил жвачкой вырванный из блокнота лист. Синим маркером, вкривь и с нажимом, там было выведено «День 7 — мы живы!». Никто его пока не сорвал.
Мы с Андреем и Натальей немного посмеялись. Примерно такой же плакат Андрюха как-то раз в детском лагере повесил на третьей смене, и уже на завтра в столовой недосчитывались чьей-нибудь тушенки.
Вот только от всех этих теплых мелочей тревога, как ни странно, только обострялась. Может быть это было как-то связано с тем, что Марфа шла впереди с лицом, не предвещавшим ничего хорошего. А если учесть, что именно за Марфой и Натальей в лагере закреплена вся кухня и, стало быть, вся тушенка, то шутка про банку из детского лагеря внезапно звучала уже не так весело.
На кухне нас ждали еще трое — Наталья, уже знакомая мне Маргарита Петровна (та самая, с малиновым листом) и молоденькая девушка по имени Лиза, студентка-биолог, которую я знал весьма шапочно. Они стояли у длинного разделочного стола, где лежали все остававшиеся у нас продукты. Одного беглого взгляда хватило, чтобы понять, зачем нас сюда позвали.
Четырнадцать банок тушенки. Примерно двадцать килограмм макарон. Несколько кило крупы — гречка, рис и еще что-то по мелочи. Соль, сахар, остатки чая. Весь продуктовый запас турбазы, рассчитанной на прокорм целых туристических групп, теперь умещался на одном столе и выглядел до обидного жалким. Я будто смотрел на полку супермаркета за двадцать минут до закрытия в канун Нового года.
— Мяса дня на три, — сказала Маргарита. Голос ее прозвучал весьма деловито и без истерики. Но с той тяжелой безысходностью, от которой хочется сесть на пол и завыть. — Ну, на пять, если растянуть и выдавать по совсем уж маленькой порции на человека. Крупы побольше, но это если варить жидкую кашу почти на воде. Соль пока есть. Сахар подходит к концу. Чая еще на неделю, при условии одной кружки на нос и не больше. Все остальное мы уже подъели.
Степан подошел к столу и молча осмотрел запасы, придирчиво трогая банки и пакетики, словно от его прикосновения количество еды могло как-то увеличиться. Евгений покачивался из стороны в сторону рядом и тоже молчал. По лицу военного я понимал, что ему эта картина нравилась ничуть не сильнее, чем мне.
Наталья с блокнотом в руках поймала мой взгляд и чуть заметно качнула головой: дескать, «я уже пересчитала трижды, чудес не предвидится».
— Грибы? — с надеждой спросил Степан. — Ягоды? Коренья какие-нибудь?
— Грибы собираем каждый день, — ответила Маргарита Петровна, не сводившая с нас цепкого, внимательного взгляда. — Лиза с двумя ребятами из студентов ходит за ними по утрам, но не дальше пары шагов от забора. Только это к каше добавка, а не пропитание. На одних грибах долго не протянешь, да и здешние я не все берусь определять. Чертовщина какая-то… Одни выглядят знакомо, а другие такие, что я их и трогать-то побоялась. Лиза пробует разобраться, но она ботаник по специальности, а не миколог. Да и вообще… Я ей рисковать чужими жизнями не позволю.
— Ягоды есть, — добавила Лиза, худенькая и коротко стриженая, она отряхнула пальцы, вечно перепачканные в земле. — Похожие на нашу чернику и бруснику. Я сама проверила на вкус и на запах. Еще пару дней назад. Вроде безвредные. Только ягодами сорок ртов тоже не накормишь.
— Значит, надо охотиться, — отрезал Евгений без единой тени сомнения в голосе.
Степан поднял на него мрачный взгляд.
— Охотиться. А на кого и чем?
— Я видел кабаньи следы у ручья, — продолжил Евгений. — Но только не у того, отравленного, а восточнее, ближе к опушке, когда мы выходили искать Артура. Зверья тут хватает, я следы читать умею: там и олень проходил, и еще кто-то помельче. Ловушки, силки, западни — это все я сам организую. Но мне понадобятся двое-трое крепких парней, готовых ходить в лес каждый день.
Андрей открыл было рот, и я прямо-таки услышал, как у него на языке рождалось слово «гноллы», но Степан, даже не глядя в его сторону, поднял ладонь. Андрей промолчал, хотя по его лицу я прекрасно видел, чего тому стоила такая выдержка. Желваки надулись, губы побелели, но Андрей сдержался и отвернулся к окну.
— Охотой займемся с утра, — подытожил Степан. — Но без лишнего энтузиазма. Поставим ловушки и все. Евгений, составь список всего необходимого. Лиза, ты у нас биолог — поможешь Маргарите Петровне с определением съедобных растений. Сделайте какой-нибудь каталог на глазок. Что можно есть, что нельзя, что под вопросом. Наташа, на тебе учет оставшихся продуктов. Только точный, прям до последнего грамма. Сегодня на ужин только каша. Тушенку пока не трогаем.
Все покивали и разошлись по делам, а я, пользуясь общей суматохой, ускользнул к Патко.
Старик меня уже ждал. Понял я это по тому, как он вскинул голову, едва я переступил порог, и тут же потянулся к стопке бумаги.
Последние дни Патко заметно приободрился, и я не мог точно сказать, в чем тут причина. То ли удачный отвар для Жеки вернул старику уверенность в своих силах, то ли мои визиты и наши мучительные попытки понять друг друга давали волшебнику ощущение нужности кому-то помимо собственного больного плеча. Кстати, плечо у него по-прежнему страдало. Он то и дело морщился, стоило ему забыться и двинуть левой рукой чуть резче положенного. Но в остальном старик держался куда бодрее, чем неделю назад.
— Ар-ту-аэ, — протянул он, старательно выговаривая мое имя на свой лад, с протяжной гласной посередине, и сразу же зашуршал бумагами.
Мне очень нравилось, как он произносит мое имя. Получалось певуче, почти красиво. В прозвище «Арчи», которым меня звали с детства, такой музыки не звучало, а в «Артуре» из паспорта и подавно. У Патко же выходило что-то среднее, теплое и немного чуждое уху одновременно. Да и вообще любое слово старик подавал, едва ли не как оперный певец. Ноту за нотой. Гласные у него мягко тянулись, перетекая одна в другую, а согласные скорее просто обозначались нежели, чем строго проговаривались.
В тот день он явно готовился к уроку загодя.
На столе лежали четыре листа, исписанных плавными,