Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский

— Суэтиа.

Связь.

Выходило, что мана жила повсюду. Вот только чтобы ее восполнить, нужно было научиться подсоединяться ко всему этому разом. Почти как к домашнему роутеру, но это уж совсем дурацкие шутки.

Правда, за одним исключением.

Старик снова указал на себя и снова произнес: «мало».

Я нахмурился.

Патко заприметил мое замешательство, и лицо у него скривилось от досады. Старик провел ладонью по лбу, выдохнул и, уставившись в потолок, откинулся на спинку стула, будто в десятый раз пытался объяснить пятилетнему ребенку, почему дважды два — четыре, а не «потому что так мама сказала». Потом собрался, наклонился ко мне, взял мою руку — ту самую, с татуировкой, — положил ее ладонью на стол, накрыл своей и легонько сжал.

— Суэтиа, — тихо проговорил он. — Ар-ту-аэ. Суэтиа.

Соединяйся, чувствуй связь, не забудь продлить оплату безлимитного пакета интернет.

Примерно так я это истолковал, хотя с тем же успехом он мог говорить мне «у тебя холодные руки» или «не клади локти на стол». Но что-то в его голосе, во взгляде и в том, как он сжимал мою ладонь, подсказывало, что я на верной тропе, пусть и бреду по ней со скоростью сонной черепахи.

Мы просидели еще час, перебирая слова и рисунки, пока за окном не начало смеркаться. К концу занятия Патко заметно осунулся: плечо давало о себе знать все сильнее, и он все чаще морщился, хотя ни разу не попросил меня сделать перерыв. Когда я поднялся уходить, старик поймал меня за рукав и медленно, разборчиво, будто репетировал фразу про себя весь день, выговорил:

— Ар-ту-аэ. Увооан. Суэтиа. Тоэна.

Арчи, воздух, связь, искра.

Потом старик отпустил мой рукав, откинулся на кровать и закрыл глаза, а я вышел на крыльцо. Подставил лицо прохладному вечернему воздуху, пропахшему хвоей и дымом костра, на котором женщины варили кашу из последних остатков крупы.

Я постоял немного, глядя на кроны деревьев за забором. В голове крутилось слишком многое, но я отмахнулся от всего, кроме одного — шамана с посохом в нескольких часах отсюда.

Остальное подождет до завтра. И ловушки, которые наутро пойдет ставить Евгений. И тушенка, которой оставалось на пару дней. И Патко, засыпавший где-то за моей спиной с больным плечом и угасавшим посохом. И моя собственная мана, непонятно каким образом то утекавшая, то прибавлявшаяся.

Я перевел взгляд на плывущее по небу, черное облако и произнес, чувствуя себя полным идиотом:

— Суэтиа.

Облако, разумеется, не ответило. Но в гуле ветра, и в шорохе хвои мне послышалось что-то отдаленно напоминавшее вздох. А может, мне только показалось.

Кто-то еще ночью аккуратно перечеркнул семерку на фанерном плакате и вывел рядом кривую восьмерку. «День 8 — мы живы!» — сообщала теперь надпись, прислоненная к стене клуба развлечений. Я постоял перед ней пару мгновений, отдавая молчаливую дань неизвестному оптимисту, что нашел в себе силы на эту нехитрую арифметику. Восьмой день в мире с двумя перекрещенными галактиками над головой определенно заслуживал отдельной строки в моей внутренней бухгалтерии.

Утро выдалось серым и зябким, с низким туманом, стелившимся между домиками и неохотно отступал к рифленому забору. От кухонного корпуса тянуло жидким запахом каши на воде, разбавленной до того состояния, при котором каждая крупинка знала в лицо своих соседок по котлу. Желудок мой отозвался на этот аромат тоскливым, требовательным ворчанием.

Вчерашний расклад с провиантом маячил у меня перед глазами яснее любого статус-экрана: тушенки оставалось на считанные дни, макарон чуть дольше, а мяса набиралось всего ничего, да и то самое «ничего», похоже, сидело на строгой диете.

— Доброе утро, господин Сарказм, — пробормотал я сам себе, растирая озябшие ладони. — Сегодня мы идем добывать обед. Постарайся сам им не стать.

У домика Евгения уже собрался наш бравый охотничий отряд, и зрелище это, признаюсь честно, внушало умеренный оптимизм пополам с желанием тихо вернуться обратно под одеяло. Сам Евгений, подтянутый и энергичный даже в этот несусветный час, раскладывал на дощатом столе наш нехитрый арсенал. Два массивных ножа, включая тот самый тяжелый тесак, что он вручил мне еще на вылазке за водой; несколько палок для скандинавской ходьбы, с заботливо примотанными к остриям короткими кухонными ножами; моток крепкой веревки да сигнальную ракетницу с поясом на пять зарядов. Последняя лежала чуть в стороне от прочего добра, словно подчеркивая собственную особую важность.

— Это на самый крайний случай, — перехватил мой взгляд Евгений и кивнул на ракетницу. — Если шумнем ею в лесу, сбежится все, что в радиусе нескольких километров умеет бегать и, самое неприятное, кусаться. Так что вспоминаем о ней только тогда, когда выбора уже совсем не останется. И! Категорически надеемся, что до этого в принципе не дойдет.

Я молча кивнул, мысленно занося ракетницу в длинный список вещей под общим заголовком «без крайней нужды не трогать».

Павел уже переминался с ноги на ногу, нетерпеливо поправляя лямки объемного рюкзака. Невысокий, рыжий и веснушчатый, он в это утро выглядел не столько заспанным, сколько собранным, будто заранее настроился на долгую и не самую приятную работу. Андрей стоял рядом со мной, и по его осунувшемуся за последние дни лицу я без труда читал ту же самую смесь чувств, плескавшуюся внутри меня самого. Страх он привычно маскировал угрюмостью, но меня, друга детства, подобными нехитрыми фокусами провести было решительно невозможно.

— Ты уверен, что тебе стоит идти? — тихо спросил он, поймав мой взгляд. — После вчерашнего Степан и так на нервах.

— А ты уверен, что хочешь отпустить меня одного? — парировал я, и Андрей, поджав губы, отвел глаза в сторону. — Потому что пока вы не прикуете меня к кровати Патко, я все еще свободный человек, Андрюх. А если прикуете, то можете сами пытаться со стариком общаться.

Мы оба прекрасно знали ответ на мой вопрос. С той самой минуты, как черная драконья кровь впиталась в мое левое предплечье и нарисовала под кожей свою колдовскую дрянь, Андрей не отходил от меня дальше вытянутой руки. Отчасти из-за дружбы, отчасти из вполне понятного желания приглядеть за тем, чья татуировка имела пренеприятнейшую привычку оживать в самый неподходящий момент.

— Значит, так, — пробасил неслышно подошедший Степан, и утренний туман