Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский

Желтые, начисто лишенные белков глаза неустанно обшаривали окрестные заросли.

В когтистых перепончатых лапах тускло поблескивали грубые самодельные тесаки с вбитыми прямо в дерево кусками острого металла. Шли они уверенно и до жути слаженно.

Я намертво вжался в холодную сырую землю, не смея пошевелить даже пальцем, и краем глаза заметил, как побелели до синевы костяшки на стиснувшей самодельное копье руке Андрея.

Гноллы подошли совсем близко к нам.

Нас разделял десяток шагов, от силы полтора, не больше. И от нежеланной встречи лицом к лицу нас отделял один-единственный неосторожный звук, одно резкое движение или один случайный порыв предательского лесного ветра.

Есть такая штука в плохих фильмах ужасов: герой замирает посреди темной комнаты, и весь зал кричит ему в экран — «не дыши, идиот». Сейчас место идиота в кадре занял я. Вот только орать мне оказалось как-то некому.

Мы лежали за поваленным стволом, четверо взрослых мужиков, вжавшись животами в холодную землю и седой влажный мох. Ствол был толстый, в два обхвата, насквозь прогнивший и поросший лишайником. За ним, шагах в десяти, может, в пятнадцати, деловито возились гноллы.

Они уже освежевали кабана. Того самого, которого Евгений подранил в лощине; того самого, что должен был стать нашим ужином на несколько голодных дней. Побочный квест «добудь мяса и вернись героем» уверенно проваливался, еще и с особым цинизмом. Серые твари потрошили тушу умелыми, отработанными движениями. Содранные бивни-пластины валялись поодаль, тусклые, как старая бронза. Бока зверя они вспороли на удивление ровно, без единого рывка или лишнего шороха.

Я где-то видел документалку про то, как стая волков загоняет лося и разделывает добычу. Сейчас в трех метрах от меня крутили ту же передачу, только вживую и без уютного голоса диктора за кадром.

Ветер дул нам в лицо. Только это нас пока и спасало — он сносил наш запах назад, в ельник, прочь от чутких серых ноздрей. Весьма тонкая, ненадежная преграда между нами и очень скверной смертью. Я лежал и думал о том, что вся моя жизнь сейчас зависит от воли своенравного физического явления.

Наушник из левого уха я вытащил еще в лощине. Без привычной спасительной пленки музыки чужой лес наваливался на меня всеми звуками сразу. Шорох молодого ельника за спиной. Влажное чавканье, с которым когти входили в кабанье мясо. И где-то на самой грани слышимого — Шепот ветра, который я так и не отпустил с самой прогалины.

Он гудел во мне ровной, натянутой нотой. Я держал его, сродни напряженной струне гитары, боясь шевельнуть даже пальцем. Мана постепенно утекала, и я почти физически чувствовал, как опускается уровень в невидимом колодце где-то под ребрами.

«Vaernae in, aevolaeni kaeo», — сказал мне утром Патко на прощание, и, что бы это ни значило, я надеялся, что маги просто так ничего не говорят. И… вдруг он как-нибудь нас благословил. Ну или хотя бы пожелал быстрой смерти. Что, в текущей ситуации, все еще неприятно, но немного обнадеживающе.

«Сейчас они доедят, поднимутся и уйдут», — уговаривал я сам себя. — «А мы тихонько отползем в ельник».

Хороший был план. Простой. Из тех самых, что заранее обречены на провал.

Ветер стих.

Не сменил направление, не ослаб, а именно стих. Разом. Будто весь воздух в мире на одну секунду задержал дыхание вместе со мной. И в этом коротком затишье Шепот вдруг ожил. Ровная нота надломилась и ударила мне в виски скребущим, тревожным тоном. Тем самым, который нынешним утром предупредил меня за миг до хруста ветки.

Я понял все за долю мгновения до того, как все случилось.

Понял — и не успел.

Я дернул Андрея за рукав и вдавил ладонь в землю, пытаясь что-то этим сказать. Евгений рядом уже разворачивал плечи в сторону ельника. И ровно в этот миг из подлеска справа метнулся зверек. Тот самый, искрящийся мерзавец, с раздвоенным хвостом, которого мы спугнули еще на подходе. Он рванул через прогалину, рассыпая голубоватые искры, и сухие ветки затрещали под его лапками до неприличия громко.

— Злопамятная мразь, — скорбно прошептал я.

Ближайший гнолл вскинул морду.

Желтые глаза без белков скользнули по мне поверх гнилого ствола. Одно долгое мгновение мы смотрели друг на друга — человек и сказочный монстр, разделенные бревном и десятком шагов. Я увидел, как раздуваются его широкие ноздри. Как он наконец втягивает наш запах, который больше не уносил прочь предательский ветер.

Гнолл оскалился. И заорал. Или завыл. Или… да плевать.

— Валим! — рявкнул Евгений. — Ходу, парни!

Дальше время будто разбилось на бессмысленные осколки.

Они сорвались с места все разом, мгновенно превращаясьв серую визжащую лавину. По ушам ударил грохот лап по мерзлой земле, а мир перед нашими глазами сузился точно до оскаленных пастей. Я вскочил на ноги. Тесак каким-то образом уже лежал у меня в руке. Когда именно я успел перехватить рукоять поудобнее, память так и не подсказала.

Первый монстр налетел на Андрея. Мой друг ткнул копьем от бедра, как пару раз показывал Евгений. Кухонный нож на палке с неприятным чавканьем вошел твари под ключицу. Гнолл взвыл, рванулся вбок всей тушей, и тонкое древко с сухим треском переломилось пополам.

— Сзади! — заорал Павел.

Я крутанулся на месте. Прямо на меня летела крысиная морда. И все, что я видел, ограничивалось клыками, слюной и ржавым нагрудником на впалой груди. Не было времени, как в играх или в кино, чтобы полностью рассмотреть детали и погрузиться в антураж. Более того — тот самый антураж, очевидно, стремился погрузиться в меня самого.

Самодельный тесак с вбитым в дерево обломком косы устремился мне в висок. Я нырнул вниз. Лезвие свистнуло над макушкой и снесло воздух там, где секунду назад была моя голова.

Я тут же, снизу вверх, наугад ткнул тесаком. Даже, судя по ощущениям, попал во что-то. Бедро или живот — так и не разобрал. Тварь зашипела, отшатнулась, а я выиграл себе полшага.

Рядом надрывался Павел. Его копье переломилось в первой же сшибке. Он отшвырнул бесполезный обломок, метнулся к поваленному стволу и обеими руками выдрал из гнилой древесины корявый сук толщиной с мое запястье. Развернулся он как раз вовремя.

— На, сука! — голос парня сорвался на визг, и сук с мокрым тяжелым хрустом врезался гноллу в скулу.