Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский
Евгений же дрался, в отличие от нас, молча. В этом и было самое жуткое — он не кричал и не рычал, а просто двигался. Большой нож в его руке сверкал короткими и даже в чем-то экономными бликами. Без всякого замаха, без единого лишнего движения. Один гнолл осел на колени, держась за распоротое горло, а между его серых пальцев толчками забила темная кровь. Военный же уже разворачивался к следующему.
Меньше чем за пару секунд прогалина превратилась в одну сплошную кашу из тел и звуков. Кто-то рычал, кто-то визжал, кто-то хрипло, без единого внятного слова бранился. Кажется, это был я сам.
Проклятье… освежеванная туша кабана валялась в самом центре этой свалки, и мы топтались прямо по ней; затем по скользкому от крови мху и, вдобавок, по брошенному чужому оружию.
Я дрался, отчаянно пытаясь не позволить чужим клыкам порвать свое горло, и попутно видел все разом. Пусть и рваными вспышками, будто кто-то крутил стробоскоп в дешевом клубе.
Вот первая вспышка. Андрей, оставшийся без копья, отбивается голым обломком древка. Тычет острым сколом твари в морду, затем отступает на шаг в сторону и тычет снова. Его костяшки на сжатых кулаках уже побелели до синевы. Лицо перекошено в какой-то отвратной гримасе. Совсем не геройством, нет, самым обыкновенным человеческим ужасом пополам с его ослиным упрямством.
Вот следующая: гнолл достает Павла когтями по плечу. Куртка парня лопается, расходится по швам и тут же темнеет от крови. Но Павел не отступает ни на шаг. Он ревет, куда больше от ярости, чем из-за боли, и обрушивает свой сук на серую башку сверху вниз. Наваливается всем весом, и бьет еще раз, и еще, пока тварь не перестает дергаться под ударами.
Затем еще: Евгений плавным шагом уходит с линии удара, перехватывает занесенную лапу у самого запястья и коротко, резко бьет снизу. Он загоняет нож под ребра, по самую рукоять, а затем еще и проворачивает лезвие. Гнолл медленно складывается пополам без единого звука, если не принимать в расчет глухое бульканье в груди.
Еще одна тварь обходит свалку по краю и кидается на Евгения со спины. Я хотел было крикнуть, но опять не успевал. И как только в кино успевают переговариваться во время драки?
Евгений, оборачиваясь, будто почуяв удар затылком, сделал короткий шаг вбок, и гнолл по инерции пролетел мимо. Прямо на выставленный обломок древка в руках Андрея. Раздался хрип, затем два коротких рывка, а потом наступила тишина.
— Минус еще один! — прогремел Андрей, и сквозь ужас в его голосе прорывалось что-то дикое, мне прежде совсем незнакомое.
А в этот момент передо мной плясал мой собственный противник.
Этот оказался быстрым. Слишком быстрым для полутораметровой груды какого-то хлама и серой шерсти. Зазубренный тесак свистел то слева, то справа, и я только и успевал отступать, парировать, подставлять под удары плоскость лезвия. Рука немела от каждой сшибки; отдача гуляла до самого плеча. В какой-то момент я пропустил его выпад. Когти левой лапы вспороли штанину на бедре, прошлись по коже, и бок ноги обожгло резкой, злой болью.
Я зашипел сквозь зубы и едва не выронил тесак.
Я отшатнулся, поймал равновесие и рубанул в ответ. Наотмашь. Без какой-либо конкретной цели. Просто на одной только злости. Лезвие с противным скрежетом скользнуло по ржавому нагруднику, и тварь клацнула зубами у самого моего лица. Я пятился к поваленному стволу. Шаг за шагом. Предательская, блядская пятка зацепилась за торчащий из мха корень. Меня качнуло, повело назад и ровно в этот миг гнолл прыгнул.
— Арчи, осторожно! — рявкнул сзади Павел.
Опять же — слишком поздно. Я уже завалился на спину. Но, забавным образом, падение меня и спасло. Зазубренное лезвие распороло воздух там, где мгновением прежде маячила моя грудь. Я выбросил вперед ногу, впечатал ту самую пятку (пусть хоть какую-то пользу принесет) твари в колено, и гнолла с воем качнуло вбок. Кое-как, на локтях, я отполз в сторону и вскарабкался на ноги.
— Арч! — голос Андрея откуда-то слева. — Арч, держись!
«Держусь», — огрызнулся я мысленно. — «А куда мне, спрашивается, деваться».
Где-то на самом краю сознания билась отрезвляющая, ледяная мысль. Та самая, которую Андрей твердил мне с первого же дня. Это не игра. Тут нет ни респауна, ни сохранений. Умрешь — и все, никакой перезагрузки не будет. Финита. Никогда еще эта простая мысль не звучала во мне так оглушительно громко.
Мой гнолл оскалил желтые клыки, дохнул мне в лицо тухлятиной и занес тесак для последнего, добивающего удара. Замахнулась тварь широко, от души, прям от самого плеча.
И на долю секунды тварь открылась.
Мой взгляд жадно впился в его левый бок. В узкую полоску голой шерсти между задранной лапой и нижней кромкой ржавого нагрудника.
Тело среагировало быстрее мозга, ну или мозг быстрее сознания. Без разницы.
Я шагнул вперед — не назад, как все эти бесконечные секунды, а вперед, твари навстречу, — и всадил тесак в открывшийся бок.
Это было совсем не похоже на игру.
Лезвие тяжело вошло внутрь вязкой плоти, преодолев сопротивление, через что-то плотное и упругое; нечто отчаянно не желавшее пускать внутрь сталь. Гнолл захрипел прямо на моих руках. Заплевался горячей, мокрой, отвратительной слюной. Его желтые глаза широко распахнулись, и в них плеснулось что-то почти человеческое. Удивление, может, или просто неверие в то, что он вот-вот умрет. Лапа с занесенным тесаком обмякла, и чужое оружие звякнуло о камень.
Я рванул лезвие на себя. Тварь повело, серые колени подломились, и она тяжело осела на землю, скребя когтями по мху. Черно-бурая кровь толчками полилась мне на руку. Горячая. Неприятно горячая. И пахла она медью пополам с псиной.
Меня замутило до самого нутра. Я с усилием сглотнул вязкую слюну.
— Этот готов! — выдохнул я непонятно зачем. Может, просто чтобы услышать собственный голос. Чтобы убедиться, что еще жив.
Вокруг все постепенно успокаивалось. Гноллов оставалось все меньше. Евгений добивал кого-то в стороне, Павел теснил последнего к самой стене ельника, а Андрей, окровавленный непонятно своей или чужой кровью, но вроде как целый, успел подобрать с земли чужой зазубренный тесак и держал его перед собой обеими руками.
Мы побеждали. Кое-как, грязно, на одном тупом упрямстве — но побеждали. И ракетница все еще висела у Евгения на поясе нетронутой.
На один короткий, обманчивый удар