Пламенев. Книга 11 - Сергей Витальевич Карелин

Надави я тогда сразу, продумай ситуацию получше, разведи их по разным сменам, отбери сталь, отправь на корабль первым же днем, изменилось бы что-нибудь?

Ну как минимум они бы точно взвыли о произволе — да. Но Фомин спал бы сейчас в своем спальнике живой, Осип хвастал бы своей партией в кости, и ухо Артема было бы там, где ему положено быть. Я выбрал поверить поклону, потому что верить было удобнее и проще, чем давить. И вот, за это удобство заплатили двое моих людей.

Я не чувствовал вины. Виниться за преступления, которые не совершал, было делом пустым и мертвым не нужным. Но я должен был впредь помнить о том, чего может стоить пассивность. И вот если в следующий раз также не предприму ничего, тогда вина уже без вопросов ляжет на мои плечи.

И было еще одно. Все месяцы похода я повторял, что я им не хозяин, что меня выбрали голосованием и назначение это не полноценное. Тоже красивые слова, удобные. Они снимали с меня ношу, которую снимать было нельзя.

Раз уж эти люди выбрали меня главным, а я согласился главным быть, то и отвечать за порядок среди них было моим делом. Целиком, со всей властью, которая к такому прилагается. Брать ее наполовину оказалось куда дороже, чем брать всю.

— Саш, — Наташа тронула меня за локоть, — корабль. Он же на подпорках стоит.

— Значит, снимем с подпорок. Завтра спускаем на воду и выходим в море.

Это оказалось куда проще, чем затаскивать его на берег. Уже через час он встал на воду у края панциря, чуть осел, покачался и затих, будто вспоминая, каково это.

Вышли с рассветом. Вирр остался на берегу на всякий случай, так как я не знал, как на его уход отреагирует Демон. Мы отошли от панциря на километров десять, туда, где вода снова становилась просто водой, и выправили курс.

Про эти две недели рассказывать почти нечего. Ветер, соленый и пустой, свободный от того густого Духа, в котором мы варились все месяцы. Первые дни от этой пустоты ломало всех, как ломает с похмелья. Люди спали по полсуток, ели за троих и смотрели на горизонт стеклянными глазами.

А потом начало отпускать.

Я видел это по мелочам. Слава снова стал болтать, и его снова стали слушать, а не шикать. У плиты на юте вернулся смех. Наташа как-то простояла целый вечер у борта, глядя на закат, и лицо у нее было такое, какого я не видел с самого форпоста. Спокойное. Просто спокойное.

Артем на третий день перестал трогать повязку и начал ворчать на кормежку. Из меня самого выходило что-то, чему я даже не знал имени. Хотя это скорее было некое психологическое напряжение, а не Дух Демона.

Отпускало и трюм, в котором держали десятку пленных. Злые, закаменевшие лица размякали день за днем, и на смену злости приходило то, что под ней лежало все это время. У кого стыд. У кого пустота. У кого простой человеческий ужас от того, что недавно казалось правильным и неизбежным.

На вторую неделю, когда понял, что звериная энергия вымылась из всех процентов на восемьдесят — девяносто, я начал говорить с ними. По одному, на корме, без веревок.

Восемь из десяти сказали то, что сказать было труднее всего. Не «нас заставили» и не «мы не знали». Просто: виноваты. Кто-то говорил это, глядя в палубу, кто-то — глядя прямо в глаза. Этим восьми я пообещал вернуть свободу.

Правда, с условием в виде куратора. К каждому из них по возвращении на берег я собирался приставить своего человека, а лучше двоих, с простым наказом. Быть рядом. Работать вместе, тренироваться вместе, есть за одним котлом. Но заметил неладное — тут же доложи мне или решай по месту. И эти восемь приняли такие условия почти с радостью.

Но двое оставшихся не сказали ничего подобного.

Первый, унтер из роговских, служивший с ним еще в форпосте, ответил спокойно, глядя в глаза, что присягал не мне, что суд мой ему не суд и что при первом же случае он закончит начатое. Второй говорил дольше и грязнее, но из всего сказанного по делу было только одно: он ни о чем не жалеет.

Дурная энергия из обоих к тому времени уже выветрилась, море свое дело сделало, так что списать это на Дух Демона больше было нельзя. Это было их собственное решение и выбор.

Держать их под стражей значило караул на месяцы. Смены, которые будут жрать моих людей, и в потенциале нож, который однажды дотянется еще до кого-то из моих ребят.

Был бы это форпост или в принципе земля, я бы еще подумал. Но теперь уже было очевидно, что экспедиция на спину Демона опасна далеко не только самим Демоном. И я уже уяснил, что иногда нужно бить первым.

Казнил их на рассвете. Без сбора, без речей, без свидетелей. Ни к чему остальным в этом участвовать. Это была работа и участь командира. Секира поднялась и опустилась еще два раза, и море приняло обоих.

Легче мне от этого не стало. Я и не ждал. И не собирался становиться человеком, которому такое дается легко.

Обратно шли ходко, с попутным ветром. Вирр встретил корабль на берегу, на том же месте, будто и не сходил с него две недели.

Лагерь вернулся под камень в тот же вечер. Восемь бывших пленных разошлись по своим кураторам. Наутро Наташа взялась составлять новое расписание.

Не караулов. Тренировок. Потому что теперь караулить было нечего и некого. Хотелось верить, что в ближайшие месяцы, которые мне пообещала черепаха, уже не случится ничего особенного.

Разумеется, эти ожидания не оправдались.

Высота держала меня сама.

Вернее, держал Дух. Третья Чара заставляла его слушаться, и я попросту упирался им в воздух, без пламени и без взрывной тяги, и вспоминал о прилагаемом усилии, только когда прислушивался нарочно.

Подо мной лежала спина Демона. Зеленая гряда леса с проплешинами наших полян. За кромкой панциря начиналась вода. С моей высоты было видно, как у самого берега она стоит светлой зеленоватой полосой, а дальше уходит в глухую синь.

А я висел над этой границей и работал.

Ком Духа слепился на ладони за