Бывшие. Сын для чемпиона - Анастасия Градцева

— Когда что? — хрипло спрашиваю я.

— Когда… когда ты мне сказал. Что у тебя ребенок от этой.

— Ее зовут Полина. Полина и Данил. Трудно запомнить? Ты же так хотела внуков. Весь мозг мне с этим выклевала.

— Я хотела внуков от достойной невестки. Такой, как Таечка. Умная, с хорошей родословной…

— Родословной? — зло обрываю ее я. — Ты собаку что ли выбираешь для вязки?

— Не вижу в этом ничего плохого. Жена должна быть достойной тебя!

— Меня? — Я уже откровенно смеюсь. — Можно подумать, я какой-нибудь граф. Мам, очнись: я родился в этой квартире, жрал в детстве макароны с дешевой колбасой и учился на тройки. У меня даже высшего образования нет! Если бы не футбол, я был бы никем.

— Но ты не никто. Ты Вадим Ардовский, — с напором возражает мама. — И моя заслуга в этом тоже есть. Я все делала только для тебя. Все!

Внезапно подозрения становятся такими ощутимыми, что мне от этого тошно и невыносимо мерзко. Как будто в моем животе и груди копошатся змеи.

— А что бы ты сделала, мам, — хрипло говорю я, — если бы восемь лет назад Полина пришла к тебе и сказала, что беременна от меня? Что бы ты ей сказала?

— Она не приходила, — быстро возражает мама.

— А если бы пришла. Что бы ты тогда сделала?

— Я не знаю! — Она почти кричит. — Понятия не имею. Пошла бы к ее матери, наверное. Или тебе позвонила. Я не знаю! Не знаю! Что ты ко мне привязался?!

У меня так сильно колотится пульс на виске, что я прижимаю к нему кончики пальцев. Иначе голова сейчас просто лопнет.

— Потому что Полина говорит, что ты обо всем знала, — с трудом выговариваю я. — Знала про ее беременность.

Мамины глаза расширяются.

— И ты ей веришь? Веришь какой-то девке, а не мне?

— Она моя жена.

— Она просто дурочка, которая от тебя залетела и теперь хочет на этом выехать! Ты разве не видишь, какая она? Да твоя Полина меня хочет сжить со свету, хочет прибрать к рукам и тебя, и деньги твои, она тебе сейчас и не такого наговорит. На аборт я ее отправляла, говоришь? Угрожала? Что там еще было? — Она хватается за сердце и начинает причитать. — Не думала, что доживу до такого, ох не думала! Может, сразу меня в дом престарелых сдашь? Хоть помру побыстрее и не увижу этого позора. Как ты — родную мать…

От жуткой боли в висках перед глазами все плывет.

Этого не может быть.

Этого просто не может быть!

— Мам, — хрипло шепчу я. — Я ничего не говорил тебе про аборт. И про угрозы тоже. Откуда ты это взяла?

Глава 22.

Вадим

Она спит.

Успокоительные подействовали почти сразу. Врач их вколол первым делом, потому что мама была не в адеквате, когда я вызывал скорую. Повторяла, что лучше ей умереть, что я ее предал и прочий бред.

Я боялся, что у нее может случиться повторный инсульт, но в больнице сделали КТ, и оно показало, что все в порядке.

— Похоже, что это просто невротическая реакция на стресс, — сказал врач. — Были какие-то предпосылки?

— Были, — кивнул я.

Полусонную, маму вернули обратно в квартиру, и вот она спит, а я хожу кругами по комнатам. Не могу уйти.

Во-первых, кому-то с ней надо остаться, а во-вторых, мы не закончили наш разговор.

Иначе я мог бы просто вызвать сиделку.

Пишу Полине сообщение, что не смогу забрать Данила из школы, потому что маме стало плохо. Она отвечает коротким «ок».

Уверен, под этим подразумевалось «я столько лет без тебя справлялась, обойдусь и сейчас». Я тяжело вздыхаю и тру виски.

Головная боль не прошла, хотя я выпил уже две таблетки.

Я знаю, что Полина справится без меня. Но я не хочу этого. Я хочу быть отцом своему сыну.

Я хотел бы им быть с первых дней его жизни, а не через семь лет.

Сейчас мы с Данилом как чужие, и в общении с ним я как будто иду по минному полю.

Я его не знаю так, как Полина. Он мне не доверяет так, как Полине. Он даже не называет меня папой.

Реально ли вообще что-то с этим сделать или уже поздно? Или я навсегда останусь для своего сына чужим мужиком?

От нечего делать захожу в свою старую комнату. После моего отъезда в футбольный интернат мама переделала ее под свой рабочий кабинет. Тут все еще стоит моя старая кровать, но остальное пространство занимают два огромных книжных шкафа. Там мировая классика, мамины книги по методике, всякие словари и сборники упражнений, а еще детективы в ярких обложках.

На самой нижней полке какие-то книги без названий. Я вытаскиваю наугад одну из них и быстро понимаю, что это не книга, а ежедневник. Мама каждый год покупала такие толстые ежедневники в кожаных обложках и тщательно их вела. Записывала дела, уроки, учеников…

Даже не знал, что она их хранит, а не выбрасывает.

У меня вдруг резко приливает кровь к лицу.

Я начинаю вытаскивать ежедневники один за другим, пытаясь найти нужный год. Мне нужен шестнадцатый. Вот он.

Это был апрель.

Сто процентов апрель.

Я нахожу страницы этого месяца, нахожу ту самую неделю каникул, где каждый день аккуратным маминым почерком написано «Полина Лебедева, ЕГЭ». Рядом еще приписаны какие-то темы, которые они проходили. В груди все сжимается так, что становится трудно дышать.

Листаю дальше. Каникулы заканчиваются.

Теперь занятия с Полиной стоят дважды в неделю. Во вторник и четверг.

А начиная с семнадцатого мая ее имя оказывается зачеркнуто. Злыми резкими линиями, как будто чиркал ребенок. В одном месте даже бумага прорвана.

Я внимательно изучаю страницы до и после этой даты.

Внизу мама обычно пишет запланированные дела.

Шестнадцатого мая их много. И с работой они, похоже, никак не связаны.

«позвонить маше узнать про а.»

«позвонить вадику проверить не звонила ли п.»

«деньги?!»

Если я верно помню, тетя Маша, мамина подруга, работала в больнице. Или даже в роддоме. И тогда «а.» означает…

Черт. Черт!

Я с силой зажмуриваюсь. Больно