Бывшие. Сын для чемпиона - Анастасия Градцева

Такое чувство, что меня режут наживую.

В этом ежедневнике нет ни одного прямого доказательства, но они уже и не нужны.

Язнаю , что это была мама.

Знаю.

Не знаю только, как дальше с этим жить.

Остро хочется напиться, чтобы ничего не чувствовать, но я не могу. Не сейчас.

Надо еще поговорить с мамой. Посмотреть ей в глаза. Спросить, зачем.

Горло вдруг перехватывает, и я резко сажусь на пол, закрывая лицо руками. Меня всего трясет от сухих рыданий, но из глаз не выкатывается и слезинки. Не умею плакать. Даже в детстве, кажется, не плакал.

И сейчас хочу, но не могу.

Не могу.

Я не знаю, сколько я так сижу, скорчившись на полу. Потом все-таки встаю и беру телефон. Я отменяю сиделку, я пишу Максу, второму тренеру, чтобы он заехал за Данилом и забрал его на тренировку. Заодно прошу его провести сегодня тренировку за меня.

«Ард, это последняя перед воскресным турниром, уверен?»

«Без вариантов, матери плохо. Ты справишься»

«Понял! Да, без вопросов, Даньку тоже заберу и потом привезу. Адрес дашь?»

Пишу Полине про тренировку и про то, что за Данилом заедет Макс. Пишу спокойно, сухо, по-деловому, хотя пальцы трясутся.

Я должен писать не это. Я должен писать «прости, прости меня пожалуйста, прости, что я тебе не верил, прости, что моя мать поломала твою жизнь».

Но как я сейчас могу это написать? Это просто слова. Тупые слова, которые нихрена не изменят и ничего не вернут.

Из маминой комнаты доносится кашель.

— Вадик? Вадик, ты тут? — слабым голосом спрашивает она.

Молча встаю и иду к ней.

Она проснулась и пытается сесть, опираясь на локти. Лицо у нее какое-то потерянное.

— Я думала, меня в больницу увезли.

— Увезли и вернули домой, с тобой все в порядке, — хмуро говорю я. — Просто истерика.

Мамино лицо собирается жалостливыми морщинами.

— Чуть не угробил ты меня, — бормочет она себе под нос. — Придумал тоже, родной матери такое говорить. Померла бы и все. Вот и награда за все годы.

— Прекращай, — говорю я, и в моем тоне, видимо, звучит что-то такое, от чего мама и правда затыкается.

Она напряженно поднимает на меня взгляд.

— Я знаю, что это ты, — бесцветно сообщаю я. — Пока ты спала, я залез в твой старый ежедневник. Там все написано. И про Полину, и про аборт.

Мама меняется в лице.

Я знаю, что это не очень честно: она еще на стрессе, она под препаратами и сейчас вряд ли дословно помнит, что именно там писала. Но мне плевать.

Феерично плевать.

Мама поджимает губы и молчит.

Не отрицает.

— Зачем? — тихо спрашиваю я, хотя мне хочется выть в голос. — Зачем?!

— Ради тебя, — без единого колебания отвечает она. — Только ради тебя, сыночек.

— Ты издеваешься?!

— Я знала, как будет лучше. Полине надо было просто сделать аборт, и все. И у нее не было бы никаких проблем. Но нет, на такое она, значит, пойти не смогла, а как плодить нищету — так пожалуйста. Эгоизм это и глупость, вот что.

В мамином голосе звучит такая жесткая уверенность в своей правоте, что у меня мороз идет по коже.

— Это мой ребенок, — шепчу я. — Наш. Я имел право знать. Я имел право принять решение. Вдвоем с Полиной. Ты не должна была в это лезть. Ты должна была дать ей мой номер и поддержать.

— А еще что я должна была сделать? — сухо интересуется она. — Может, денег ей выдать и у себя поселить?

— Мам, ей было восемнадцать! Я повел себя как мудила, переспал с ней и уехал, но ты же взрослая. Ты, блин, ее учительница. Разве тебе не было ее жалко? Ты могла позвонить, надавать мне по мозгам или хотя бы просто сказать, что Полина…

— Ну уж нет, — перебивает мама. — У тебя тогда только появился первый хороший контракт, у тебя были шикарные перспективы, Вадик. Я не могла позволить какой-то дуре сломать тебе жизнь.

— Поэтому сломала жизнь ей?

Мама поджимает губы.

— Я ее не заставляла с собой спать, — строго сообщает она. — Полина сама ноги перед тобой раздвигала, сама решила рожать, а потом у нее все кругом виноваты оказались. Ты тут не при чем, Вадик. Не надо мучиться. Ты у меня хороший мальчик, я знаю, добрый. Тебе всегда всех жалко…

Меня прорывает грубым истеричным смехом, который переходит во что-то, похожее на рыдания.

— А тебе своего внука не жалко? — хриплю я.

— Мальчишку жаль, да, — соглашается мама. — Но я ж не думала, что она его родила. Сама виновата.

Мне так хреново, что хочется свернуться клубком, как раненому зверю, и забиться куда-нибудь в угол. Но я усилием воли держусь на ногах и оглядываю мамину спальню.

На комоде стоит наша с ней фотография. Там мне лет семь: беззубая улыбка, на шее медаль, а в руках статуэтка — приз лучшему игроку турнира. Мама сияет, обнимая меня. Она тут молодая и очень красивая.

Хотел бы я сейчас заплакать. Может, легче бы стало.

Мама ведь и правда любит меня. А я люблю ее. И одновременно ненавижу с такой силой, что меня это пугает.

— Ты говоришь, что Полина сама виновата? — спрашиваю я спокойным чужим голосом.

— Да, сынок, — облегченно выдыхает она. — Все так.

— Тогда и ты, мам, сама виновата.

— В чем?

— В том, что никогда больше меня не увидишь. И внука тоже. Деньги, сиделки, лучшие врачи, круглосуточный уход — все, что угодно. Я все тебе дам. Хоть частный самолет. Но я не хочу тебя больше видеть. Никогда.

Мама испуганно смотрит на меня. В ее лице появляется что-то жалкое. Почти детское.

— Вадик… Сыночек!

Я мотаю головой.

Иду к дверям. Оборачиваюсь.

— Я простил бы тебе все, что угодно, мам. Но не это. Не могу. И не смогу. Прости.

Мама кричит мне вслед, но я все равно выхожу из квартиры. Стоя в подъезде, звоню сиделке.

— Надя, вы сможете приехать прямо сейчас и остаться на ночь? Тройная ставка. Да, очень надо.

Я стою у дверей квартиры, прислушиваясь к маминым крикам. Раз кричит, значит, как минимум, она в сознании. Замолчит — вызову опять врача.

Но крики