Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

Я опустил его на песок аккуратно, как опускают пациента, и присел рядом, накрыв ладонью его грудь. Для линии свидетелей: победитель проверяет, кончено ли. По ремеслу: целитель взял умирающего на порог и придержал дверь.

Сердце его уже рвалось, но кровь я замедлил, боль отвёл, сознанию дал воздуха. Минуту, может, полторы. В эту щель между жизнью и смертью люди говорят охотнее всего: там уже нечего терять и ещё есть чем.

— Дуэль, — сказал я ему одному. — Ты охотник с серьезным стажем. Ты выкрикнул вызов школьнику при сорока свидетелях, на ровном месте, из-за пары слов. Такие, как ты, не тратят вызовы на щенков. Сам выкрикнул? Или велели?

Он смотрел на меня снизу, и в его глазах изумление медленно уступало место чему-то другому, узнаванию, что ли. Так смотрят на картинку-обманку, когда наконец видят второе изображение.

— А ты… не приютский щенок… — Губы его дрогнули. Это была улыбка. — Тем хуже… для тебя…

— Чей заказ, барон? Дверь закрывается.

— Думаешь… это я твоя беда?.. — Он засмеялся коротко, с кровью. — Я мелочь… Разменная… Мне лишь велели… посмотреть на тебя вблизи… пощупать и убить если что…

Каждая секунда его сознания стоила мне капель энергии, потому что держать умирающего на пороге дороже, чем убить его было. Но здесь, в разломе, изнанка возвращала расход почти вровень: его собственная утекающая жизнь падала в моё ядро тёплым ручьём, и этим ручьём я же оплачивал его последние слова. Замкнутый круг, от которого веяло такой стылой иронией, что оценить её мог только я.

— Кто велел, барон?

— А ты не понял ещё… — Он смотрел мне в глаза и улыбался уже свободно, как улыбаются люди, которым больше ничего не будет. — Его человек… не добрался до твоей головы… я знаю, видел ящик… Хорошая работа, чистая… Только старый паук… не остановится. Никогда не останавливается… Он терпеливый, щенок… старше нас всех… — Дыхание рвалось, и последние слова он выложил по одному, как выкладывают монеты: — Тебе… не жить… в столице.

И, не назвав имени, барон Отто фон Крампф умер у меня под ладонью, довольный, как человек, разыгравший последнюю карту не в масть, но в лицо.

— Смерть! — Судья чести опустил жезл. — Дуэль завершена по кодексу. Победа и правота за Алексом Доу.

Круг выдохнул весь, разом, сорока глотками. Кто-то из свидетелей сел прямо на землю; ставки, надо полагать. За линией Лина орала и плакала одновременно, не выбирая. Эйра стояла с закрытыми глазами секунду, не больше, потом открыла, и это снова был парадный караул. Дэмион не смотрел на тело. Дэмион смотрел на мои руки, на то, как я снимал ладонь с чужой груди, и по его лицу я понял, что кое-что из увиденного он положил в собственную стопку. Пусть. Он видел, как я забрал Райса, переживёт и это.

Дальше было положенное: лекарь, констатация, протокол. Хант подошёл первым, набросил мне на плечи куртку и сказал в своей манере, глядя не на меня, а на тело:

— Он был хорош.

— Был.

— Ты лучше. — Сигарета переехала в другой угол рта. — Это не комплимент, Доу. Это диагноз, и с ним теперь жить. Тебе и всем, кто рядом.

Рольф подошёл к телу, когда лекарь уже закончил положенное. Постоял. Лицо у него было сложное, не горе и не облегчение, а та тяжёлая смесь, которую испытывают к людям, вырастившим нас неправильно: их не оплакивают и не празднуют, с ними доживают. Титул и земли Отто уйдут в род, к прямой линии, и племяннику с этого стола не причиталось ничего, кроме фамилии, которую дядя сегодня изрядно замарал. Потом он посмотрел на меня через круг, коротко, без слов. Мы были в расчёте, и оба это знали; всё, что сверх расчёта, парень ещё должен был решить для себя сам.

Граф Рэдклифф, проходя мимо, задержался на полшага: «Чисто сработано, господин Доу. Графство не забудет турнир», и ушёл с лицом человека, у которого сошлась смета.

Вейл не подошёл вовсе. Он постоял ещё немного на своём отшибе, разглядывая тело с тем же скучающим выражением, с каким разглядывал бы счёт в трактире, и двинулся к выходу из разлома раньше всех. У самых врат он на секунду обернулся, нашёл меня глазами через весь круг и едва заметно наклонил голову.

Заказ принят. Работа сдана. Красиво.

Я стоял над остывающим бароном и чувствовал, как во мне поднимается что-то, чему я не собирался давать имя прямо сейчас. Я убил этого человека своими руками и по своему плану, продуманному ещё до судейской комнаты. И всё же последний кивок от врат превратил мой план в чужое поручение, а меня в того, кто поручение выполнил.

Ничего. Счета я закрываю по одному и всегда в свой срок. Этот полежит.

Команда стояла за линией, и Алиса держала лицо точно на меня, сквозь всех: единственная на этой площадке, кто видел не победителя дуэли, а человека, придержавшего дверь умирающему, чтобы забрать из щели имя.

А во мне, перекрывая звон потраченного на его пороге ядра, вставал на место последний кусок этого турнира.

Старый паук. Без имени, без лица, только почерк, и почерк читался. Журналист с заказом на меня был человеком паука; барон знал о нём и знал о ящике с головой, а значит, стоял к паутине куда ближе, чем «разменная мелочь». Наёмник в лагере и барон, которому велели «пощупать вблизи», это две нити одной сети: одна должна была меня убить, вторая измерить и в случае чего убить. Обе теперь оборваны, а сеть цела. Мальчишескую подлость Рольфа с проломом я из этого расклада вычел ещё тогда, у носилок с Юргеном: азарт пахнет иначе, чем заказ, и путать эти запахи в моём ремесле не позволено.

Выходя из портала после дуэли, я шел вместе с командой и мысленно вернулся в момент, когда мы получили свою законную победу на турнире.

Хант сказал бы, что перед боем надо спать, есть и не отсвечивать, и был бы прав ровно наполовину. Тело моё отдохнуло бы и в казарме, а вот команде требовалось другое. Мы весь турнир дрались, не щадя себя, и теперь им нужна была передышка. Если между этим и следующим не поставить хотя бы один вечер, за который никто не платит кровью, люди начинают ломаться в тишине.