Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев
Первый настоящий обмен он провёл на четвёртой минуте: связка из трёх ударов в разный уровень с финальным топчущим ударом каблуком по бедру. По левому, разумеется. Я ушёл, почти ушёл: каблук смазал по мышце вскользь, и нога отозвалась глубоким тупым онемением, которое я позволил себе показать целиком, до перекошенного рта. Неглубоко. Больно. Полезно: хромота, ставшая на глазах у линии свидетелей ещё заметнее, дописала в мою легенду последний абзац.
— Течёшь, — сказал барон. Он двигался по кругу, не спеша дожимать, и говорил вполголоса, для меня, продолжая работать углами: — Знаешь, что смешно, щенок? Мальчишка Рольф в тебя поверил. Отозвал вызов, опозорил кровь ради приютского. Я растил из него десять лет охотника, а ты сломал мою работу за две недели. — Тычок-разведка, смена угла. — Скажи, чем? Мне пригодится… на будущее.
Он ошибался в глаголе. Рольфа никто не ломал, Рольф выпрямился, а его дядя за десять лет так и не увидел разницы между сломанным и распрямившимся. Люди, не видящие этой разницы, заканчивают одинаково.
Отвечать я не стал и на это. Пусть считает молчание страхом, страх подранка входил в мою легенду отдельной строкой.
Он раскрывался. Не в защите, в голове: уверенность заполняла его, как вода заполняет трюм, и я смотрел, как этот опытный, битый жизнью зверь сам, своими руками, зашивает себя в мешок. Он уже знал, как я умру. Он видел это шесть десятков раз: подранок на слабеющей ноге, круг сужается, финальный наскок всем весом в сломанную сторону, и трофей. Схема работала всю его жизнь. Схемы, которые работали всю жизнь, убивают надёжнее ядов.
На пятой минуте он показал, почему шесть десятков тварей класса С не дожили до рассказов о нём.
Атака пришла без подготовки, из середины шага: обманный замах правой перетёк в борцовский проход, руки-капканы сомкнулись на моём корпусе, и на половину удара сердца я побывал там, где кончались все, кого этот человек брал в захват. Рёбра хрустнули по старой трещине, воздух ушёл, и хват начал закручиваться на слом.
Вырываться из такого силой это самоубийство. Я и не стал.
Правая моя рука была прижата к его предплечью, и предплечье это, толстое, жилистое, было в тот момент единственной вещью в мире, которая имела значение. Я нашёл пальцами то, что искал, за половину вдоха: брюшко сгибателя, под кожей, там, где мышца собирается в тугой канат, чтобы держать хват. Пальцы вошли в него как когти.
Не образно. Энергия собралась на подушечках в четыре коротких острия, кожа под ними разошлась, и я взял мышцу изнутри и рванул поперёк волокна.
Двести лет я сшивал такие разрывы. Я знаю, как рвётся человеческое мясо, знаю, под каким углом волокна расходятся легче всего, и знаю, что сгибатель, разорванный поперёк, перестаёт держать в ту же секунду, потому что держать больше нечем.
Барон заорал. Хват развалился, будто ему перерубили трос, и я вышел из объятий боком, оставив в его руках куртку и забрав с собой полосу его предплечья.
Он отскочил, тряхнул рукой, и кисть висела. Не полностью, кое-что она ещё могла, но сомкнуться в тот капкан, которым он брал зверя, эта рука уже не сумела бы никогда.
Свидетельская линия загудела. Со стороны это выглядело так, будто мальчишка каким-то чудом вывернулся из мёртвого хвата и располосовал барону руку в кровь. Никто в круге не понял, что произошло на самом деле, кроме двоих. Один стоял на отшибе линии со скучающим лицом. Второй смотрел на свою висящую кисть и медленно, очень медленно переставал улыбаться.
— Ты не щенок, — сказал барон.
— Нет.
Первое слово, которое я ему сказал за весь бой, и оно стоило дороже всех, что он сказал мне.
Он пересобрался быстро, надо отдать ему должное. Перевёл вес, убрал разорванную руку за корпус, встал в другую стойку, злую и короткую, для работы одной рукой и ногами. Опасность от него не уменьшилась, она изменила форму. Раненый охотник, понявший, что охотятся на него, страшнее целого.
Значит, легенде оставалось жить одну связку. Пора было продавать финал.
Я «поплыл». Осел чуть глубже на левую при отходе, чуть медленнее вернул руку в линию, дал плечам ту особую усталую волну, по которой охотник читает: подранок готов, дожимай. Кровь на штанине, тремор в пальцах, семь минут круга, всё сошлось в его картине в одну точку. Я видел по его глазам, как он принимает решение, которое принимал шестьдесят раз.
Не будь у него разорванной руки, он бы, пожалуй, подождал ещё минуту и убил меня грамотно. Раненые не ждут. Раненые торопятся, пока держит злость.
Он пошёл на финальный наскок на седьмой минуте.
Всё было правильно в этом наскоке. Вес, угол, проход в корпус на слом здоровой рукой, левая нога жертвы перегружена и никуда не денется. Одного он не знал: ногу, в которую он вложил всё, я подарил ему сам, и в то мгновение, когда его вес прошёл точку невозврата, дарить я перестал.
Левая нога, вравшая два дня всему графству, приняла меня целиком, здоровая и набитая, готовая с самого утра. Я ушёл внутрь его наскока, под руку, туда, где у летящего всем весом человека нет ничего, кроме инерции. И там, в этой мёртвой точке, я собрал два своих касания в третье.
Узел под ключицей. Узел на внутренней стороне локтя. Оба лежали в нём с третьей минуты, тихие и терпеливые, как заряды под мостом.
Основание моей ладони встретило его грудину снизу вверх, коротко, на всей его же скорости. У этого удара в моём старом мире было красивое название и некрасивое назначение: он не ломает кость. Он рвёт то, что за ней. А два спящих узла в ту же секунду проснулись и сделали ровно то, для чего я их посадил, потому что сердце, которому мешают гасить возбуждение, сбивается с ритма вернее, чем от любого яда.
Я знал эту анатомию лучше всех в круге. Я двести лет чинил то, что сейчас разрушил одним движением.
Мы замерли, обнявшись по-настоящему, как замирают в этом ремесле убийца и убитый. Его рука, смыкавшаяся для слома, легла мне на плечо и не сомкнулась: сила уходила из неё толчками, в такт рвущемуся сердцу.
— Нога… — выдохнул барон мне в ухо. В голосе было не страдание, а изумление, чистое, детское. — Ты же…
— Я подготовил это для тебя, — сказал я тихо, для одного него. — И ты попался. Тигр, всегда