Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев
На ней его взгляд лежал ровно на полвдоха дольше, чем на всём остальном, и внутри меня что-то старое и терпеливое удовлетворённо кивнуло.
Прочитал. Разборчивый почерк дошёл до адресата.
Перед сигналом случилось то, чего не ждал никто, кроме, возможно, Алисы.
Рольф фон Крампф вышел из свидетельской линии, прошёл до судьи чести и сказал громко, на весь круг, глядя не на меня и не на дядю, а строго на жезл:
— Я, Рольф фон Крампф, вызванный на поединок Алексом Доу, приношу извинения по формуле кодекса. Я признаю, что был неправ, публично, полностью и без оговорок. Я осознал свою ошибку и готов отказаться от поединка, если вызвавшая сторона сочтёт извинения достаточными. — Он запнулся на полсекунды и закончил уже не по формуле, от себя: — Они достаточны, Доу.
По линии прошёл шорох. Формула извинений вещь редкая и дорогая: вызванный, произносящий её, публично признаёт правоту противника и платит за это репутацией вперёд. Барон повернул голову и посмотрел на племянника так, как смотрят на сломавшийся инструмент. Рольф выдержал этот взгляд не моргнув.
Судья чести повернул жезл ко мне: слово было за вызвавшей стороной. Я мог настоять, кодекс давал право дожать поединок вопреки любым извинениям. Две недели назад я вызвал этого парня, чтобы ударить по его дому его же оружием. С тех пор этот парень извинился перед слепой девочкой, закрыл меня в бою спиной и принёс публичную формулу при графе и своей родне. Счёт между нами был не просто закрыт, он был закрыт с процентами.
— Извинения приняты, — сказал я. — Вызов снят.
Рольф коротко поклонился мне, безродному, при всей линии, и вернулся на своё место, держа спину так, как держала её позавчера Эйра. Хорошо, парень. Вторую половину извинений занесёшь Алисе, когда она сможет на тебя посмотреть; очередь ты знаешь.
Где-то на отшибе линии стоял человек, которому было откровенно плевать, что я буду делать с племянником. Пусть смотрит. Пункт про племянника я закрыл по-своему, и это была единственная часть сегодняшнего дня, которую я сделал не по чужому заказу.
— Дуэль чести! — Судья поднял жезл, и голос его лёг на камень разлома глухо, без эха: разлом не любит чужих формул. — Отто фон Крампф против Алекса Доу. По вызову барона, на условиях вызванного: рукопашный бой, дар разрешён, оружие нет. До смерти или пощады. Круг покидает только один либо по слову судьи. Сходитесь!
Барон вошёл в круг с пустыми руками, и пустые руки шли ему больше тесака. Кисти у него были как у молотобойца, предплечья в старых шрамах от когтей и клыков, и двигался он с той тяжёлой лёгкостью, какая бывает у людей, полжизни бравших зверя в захват, когда рогатина ломалась. Я понял, что смешок лагеря был преждевременным с обеих сторон. Этот человек душил тварей класса С руками, и рукопашная была для него не унижением. Подарком.
— Умно, щенок, — сказал он негромко, для круга, разминая пальцы с сухим костяным звуком. — Отобрал у старика железо. Только знаешь, что я делал, когда тварь ломала мне рогатину? — Он улыбнулся, и улыбка была хуже любого тесака. — Я радовался. Руками честнее.
Я не ответил. Слова перед боем это лишняя смазка, которая мешает клинку, и эту науку я получил раньше, чем этот человек взял свою первую тварь.
Он начал грамотно, как охотник, а не как дуэлянт. Никакой стойки напоказ: широкий обходной шаг, смена угла, короткий тычок-разведка, ещё смена угла. Он не атаковал, он гнал, выстраивая меня по кругу так, как выстраивают зверя на номер флажка, и каждый третий его шаг косил под мою левую сторону, проверяя, как я нагружаюсь.
Я нагружался как надо. Приступал, доворачивался через правую, оберегал. И подрагивал.
Тремор я поставил перед зеркалом ещё утром, с правильной мелкой частотой и правильными сбоями, и работал он лучше любой актёрской школы по одной причине: барон ждал именно его. Он собирал на меня досье две недели. Он знал, что перед финалом турнира сорок седьмая скорей всего заправлялась ядрами тварей, и знал, что бывает с одарённым через двое суток после такой заправки. Жар, тремор, откат по всей сетке каналов. Он не знал только одного: ядра, которые Эйра выложила нам на общий стол, стоили как небольшой дом и были чистыми, как слеза, и никакого отката ни у кого из нас не было и быть не могло.
Я дрожал ровно тем, чего он ждал. Лучшая ложь всегда та, которую противник придумал сам.
А пока он гнал меня по кругу, а я работал. Не так, как видела линия свидетелей.
Первое касание вышло на второй минуте и выглядело как неудачный блок: я подставил предплечье под его тычок, съехал ладонью по его руке и на выходе задел большим пальцем внутреннюю сторону локтя. Скользнул. Промазал, если смотреть со стороны. Уколол, если знать, куда.
Двести лет назад меня учили этим точкам не для драки. Целитель, работающий иглами, обязан знать сетку узлов наизусть, потому что через неё он гасит боль, поднимает угасающих и разгоняет застоявшуюся ци. Знание не бывает односторонним. Тот, кто умеет иглой снять спазм, умеет иглой его и посадить, и разница между лечением и увечьем измеряется не техникой, а намерением. Мой учитель, старый Гэ, говорил об этом ровно один раз, и голос у него тогда был такой, что я запомнил это навечно.
Иглы у меня в круге не было. Были пальцы, а под пальцами энергия, собранная в острие не толще иглы. Работало так же.
Второе касание я посадил на третьей минуте, в размене, который со стороны выглядел как моя неудача: он смял мою защиту, я ушёл спиной, и на этом уходе средний палец моей левой руки коснулся его плеча в точке под ключицей. Барон не заметил ничего. Ему и нечего было замечать: узел не отзывается сразу, узел копит.
Третье касание не вышло. Он поймал мою руку в воздухе и почти взял её в захват, и я разорвал дистанцию, потеряв на этом полшага и кусок