Звезда за облаками - Artyr Gor

Бабушка прислушалась к этому глубокому гулу и неожиданно для самой себя запела. Её низкий, треснувший от возраста голос затянул древнюю песню ныряльщиц Чеджу.

Со Ын закрыла глаза. Забыв о синяке, забыв о страхе перед отцовской вешалкой и перед стариком Паком, она подхватила бабушкин голос. Её собственный голос — еще по-детски звонкий, но уже обретающий невероятный объём, богатую грудную хрипотцу и глубину — слился с песней.

Когда затихало эхо последнего удара сваля по шёлковой струне, в домике наступила звенящая тишина.

Дед посмотрел на внучку с суровой гордостью.

— Слушай меня внимательно, Чон Со Ын, — произнёс он, и его голос звучал как приговор. — Твой отец стал зверем, потому что верил, что железо, чертежи и деньги — это единственное, что делает человека хозяином. Но его железо сгнило, а деньги сгорели в этом кризисе МВФ. А твой голос, твои руки и твоё чувство ритма — это то, что не сможет отнять у тебя ни твой отец, ни его новая баба, ни старик Пак, ни их МВФ.

— Дедушка… но как мне выжить этот год? — тихо спросила Со Ын. — Как мне доучиться до этого диплома о средней школе, если он бьёт меня каждый день?

— Ты будешь ходить к нам каждый день сразу после уроков, — ответила бабушка, крепко сжав её узкую ладонь. — Будешь есть у нас. Мы найдем мазь от синяков. Если он сорвётся снова — дед сам пойдет в тот дом с дрекольем и устроит ему такой позор перед всей махалей, что он из дома вылезти не сможет.

Дед кивнул и указал пальцем на комунго:

— И в школе ты не одна. Твои девчонки из гитарного кружка — Джи Су, Хэ Джин и Су Джин — стоят за тебя горой. Я видел, как они смотрят на тебя, когда вы играете. У тебя есть настоящие друзья, Со Ын. Это редкий дар. У тебя есть время до февраля 2001 года. Несколько месяцев средней школы.

Он наклонился ближе к внучке и чеканил каждое слово:

— За это время ты заберёшь у нас всё, что мы умеем. В школе с подругами вы доведёте технику игры на гитаре до совершенства, а со мной ты выучишь каждую песню и каждую партию на комунго. Ты научишься держать дыхание так, чтобы никакой Сеул не смог тебя сломать. Мы с бабушкой и твоими подругами будем откладывать каждую вону. И когда ты получишь свой аттестат за девятый класс… ты не пойдешь ни к Паку, ни на их вонючую фабрику. Ты сбежишь на паром и поедешь в Сеул. И пусть они попробуют тебя остановить.

Со Ын посмотрела на свои пальцы — содранные, красные от струн, но твёрдые. Впервые за долгое время внутри у четырнадцатилетней девочки зажёгся не просто страх, а злой, холодный и упрямый огонь. Она вытерла слёзы. Она вытерпит эти синяки. Она вынесет оставшиеся месяцы в средней школе. Но променять свою жизнь на долги мачехи и учебу Мин Су она не позволит никому.

Сидя на краю деревянного настила веранды и слушая, как где-то внизу о чёрные базальтовые валуны с глухим рёвом разбиваются тяжёлые волны, Со Ын смотрела на горизонт. Там, за густой полосой морского тумана, лежал большой материк — далёкий, недосягаемый и манящий.

Она гладила пальцами шершавую деку гитары, и в голове крутилась одна-единственная, невероятно чёткая и обжигающая мысль.

У неё не было богатых родственников, которые защитили бы её от гнева отца и подлости мачехи. У неё не было денег, чтобы откупиться от старого Пака. У неё не было даже собственной комнаты, где можно было бы запереться на замок. Единственное, что у неё было, — это её голос с этой странной, хрипловатой грудной нотой, заученные до автоматизма аккорды, знание языков, вбитое дедом с бабушкой, да отточенная до блеска скоростная читка с кассет Cypress Hill и ONYX.

Музыка перестала быть просто увлечением. Она стала единственной дверью из этой ловушки.

Она знала, куда ей нужно бежать. Не сразу в огромный, хищный Сеул, где без связей и денег её просто раздавят, а в Пусан — город на материке, про который дедушка всегда рассказывал с особым трепетом. Пусан был сердцем традиционной и эстрадной музыки, культурной столицей, где ценили настоящий голос и где каждый год проводились крупные фестивали и прослушивания для молодых артистов. Там искали молодые таланты. Там у девочки с Чеджу, умеющей петь Дилана и читать американский рэп на трёх языках, был шанс.

«Стать артисткой, — повторила она про себя, как клятву. — Пробиться на сцену, уехать в Сеул и никогда, никогда больше не возвращаться на этот причал».

Это была единственная возможность быть счастливой. Не просто выжить, а жить по-настоящему: стоять под софитами, слышать, как её хиты подхватывают сотни людей, и дышать полной грудью, не боясь, что вечером её судьбу снова продадут за пару миллионов вон.

Со Ын сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Через месяц ей исполнится четырнадцать. У неё есть пол года до окончания школы, чтобы превратить свой инструмент и свой голос в безупречное оружие. И она сделает это.

Ростов-на-Дону первой половины восьмидесятых годов пах пыльной акацией, разогретым на южном солнце асфальтом, вяленой шемаей с Центрального рынка и сырой подвальный прохладой старинных купеческих домов на Большой Садовой — которую тогда, правда, все еще строго на официозе именовали улицей Энгельса. Но для своих, ростовских, она всегда оставалась Садовой.

Артём Воронов родился в семье, где тишина считалась не просто редким гостем, а почти анатомическим нонсенсом. Если в доме Вороновых на Пушкинской затихали звуки, значит, кто-то либо тяжело заболел, либо учил новую партитуру. Этот огромный старый дом с высокими потолками, лепниной в виде лир и тяжёлыми дубовыми дверями напоминал застывший музыкальный корабль. На первом этаже располагалась квартира деда и бабушки, на втором — семейное гнездо Артёма с родителями. По вечерам, когда в тихих ростовских переулках зажигались первые жёлтые фонари, дом превращался в настоящий акустический полигон: с первого этажа доносились сложные пассаж-цепочки из этюдов Шопена, а на втором хормейстер Ирина Генриховна пропевала партитуру Рахманинова для вечерней репетиции.

Генетика не оставила Артёму ни единого шанса стать инженером-строителем или корабелом. Его дед по маминой линии — светлая ему память, ушёл тихо, за своим стареньким