Звезда за облаками - Artyr Gor
Мать, Ирина Генриховна, с железной грацией руководила академическим хором Ростовской областной филармонии — женщина невероятной энергии, способная одним движением дирижёрской палочки вогнать в дрожь сорок взрослых теноров и басов. А отец, Константин Сергеевич, занимал чинную и грозную должность директора Ростовского музыкального училища имени Ипполитова-Иванова. А его родители выехали ещё в первую эмиграцию и не общались друг с другом из-за разностей взглядов. Отец любил родину. А родители нет. Так он говорил.
Это была элита местной интеллигенции: люди, которых на улицах узнавали пионеры, профессора и завгары, люди, обладавшие редкой по советским временам роскошью — личными связями в филармониях Москвы и Ленинграда.
С самого детства жизнь Тёмы была расписана как балетный клавир. В пять лет его усадили за инструмент. Ручка тонкая, пальцы длинные, «паучьи» — дед смотрел на них с искренним восторгом, бабушка — с профессиональной строгостью. Каждое утро выходных и каникул начиналось не с мультиков, а с гамм. Параллели с гаммами Черни и этюдами Крамера в жизни Тёмы появились спортивные бальные танцы. На этом настояла мать:
— Музыкант должен чувствовать ритм всем телом, а не только ушами! Скованность на сцене — это смерть. Движение — это та же пластика звука, только видимая.
До девятого класса Тема честно отпахал на паркете. Ча-ча-ча, вальс, пасодобль, румба. У него была отличная осанка, лёгкий шаг и безупречное чувство такта. Девочки-партнёрши в него влюблялись поголовно — высокий, кудрявый, с улыбкой до ушей и весёлыми глазами, Тёма казался воплощением идеального ростовского «мажора». Он выступал во Дворце культуры строителей, ездил на соревнования в Краснодар и Сочи, привозя домой блестящие кубки и почётные грамоты в багетных рамках.
Но Нахичевань и Богатяновка — суровые ростовские районы с их специфическими законами — быстро объясняли романтичным мальчикам с папками для нот, что умение танцевать фокстрот и носить бархатную бабочку-галстук не помогает, когда у тебя в тёмной подворотне на углу Горького отжимают карманные деньги местные хулиганы с бритвенными шрамами на подбородках. В четырнадцать лет паркет ему смертельно надоел. Тёма устал от налакированных волос, блёсток и шёпота за спиной.
— Пап, я записался на бокс, — буднично объявил Тёма за ужином в один из осенних вечеров 1980 года, аккуратно накладывая себе жареную сазанью тушку с золотистой корочкой.
Ирина Генриховна чуть не уронила фарфоровую чашку с чёрным чаем и лимоном из старинного сервиза.
— Сумасшедший! Костя, сделай что-нибудь! Ему же перебьют фаланги! Чем он будет играть трёхгласную фугу Баха?! Ты представляешь себе пианиста с выбитыми суставами?!
Отец тяжело вздохнул, снял очки в тяжёлой роговой оправе, вытер их замшевой тряпочкой и посмотрел на сына.
— Тёма, ты понимаешь, что выбитый палец — это минус год учёбы? Это перечёркнутая карьера.
— Я в бинтах буду, пап. Под лангету. И вообще, тренер сказал, у меня дистанция хорошая из-за ног. Танцы, знаете ли, помогают уходить от ударов лучше любой защиты.
На боксе в секции «Трудовых резервов» у старого тренера Михаила Игнатьевича — бывшего фронтовика с перебитым носом — Тёма отзанимался три года, с девятого по одиннадцатый класс. Поставленный правый кросс, быстрый джеб и умение двигаться на ногах сделало своё дело: на улице его трогать перестали. Даже самые отчаянные нахичеванские хулиганы знали, что «кудрявый из Ипполитовки» может ответить не по-музыкальному быстро и тяжело.
Но перед самым поступлением в училище тренер вызвал Артёма в каморку после тренировки:
— Воронов, ты парень координированный, соображаешь быстро, но жёсткости в тебе нет. Ты не бойцовская собака. И пальцы бережёшь — видно же, что в жёстком контакте не втыкаешь удар на полную, бережёшь руки подсознательно. Иди лучше дуй в свою трубу. Твоё оружие — звук, а не мордобой.
И Артём пошел. Музыкальную школу он окончил по классу фортепиано, но в «Ипполитовку» поступать на специальное фортепиано не захотел — слишком огромный конкурс, да и протекция отца выглядела бы чересчур откровенно. Выбрали духовое отделение, класс трубы. Труба — инструмент яркий, дерзкий, требующий мощной дыхалки, хорошей физической формы и идеального чувства ритма.
Вот только с вокалом природе пришлось отдохнуть. Слух у Тёмы был абсолютнейший — он мог на слух расписать партитуру для эстрадного биг-бэнда после двух прослушиваний магнитофонной записи. А вот связки… Голос у него был мягкий, приятный в разговорной речи, но безполётный, совершенно обычный баритон без глубокого академического резонатора. Петь бардовские песни у костра на левом берегу Дона («Левбердон») или подпевать в терцию он мог идеально, но на солиста академического хора или эстрадного запевалы никак не тянул.
Зато Артём оказался настоящим мультиинструменталистом. За годы учебы он шутя освоил акустическую и электрогитару, разложил для себя ритмику на ударной установке (благо координация после бокса и танцев была фантастической) и свободно импровизировал на клавишных, легко переходя от классических прелюдий к джазовым квадратам.
И главное — он страстно, без памяти любил рок и джаз.
Для директора музыкального училища Константина Сергеевича это было настоящим тихим инфарктом. Пожилой эстет, воспитанный на Рахманинове, Скрябине и Чайковском, с ужасом наблюдал, как его единственный сын за запирающейся дверью своей комнаты слушает на катушечном магнитофоне «Юпитер-203» доставаемые за бешеные деньги «бабины»: Deep Purple, Led Zeppelin, Pink Floyd, а позже — Chicago и Blood, Sweat & Tears.
— Это же мещанство! Это какофония! Это антимузыка! — кипятился отец за вечерним чаем, размахивая ложкой. — Зачем мы учили тебя полифонии?! Чтобы ты слушал этих обкуренных волосатиков?!
— Костя, не шуми, — спокойно остужала его бабушка Елизавета Павловна, поправляя на плечах кружевную шаль. — У парня безупречное чувство гармонии. Ты послушай, как эти американцы строят духовую секцию. Там же потрясающая интонационная точность. Это же чистый Бах, только на иных ритмах и с другими акцентами. Артём, сыграй-ка мне тот ход из Chicago…
В училищные годы у Тёмы началась яркая, насыщенная двойная жизнь. Днем он — примерный студент Воронов, выдувающий правильные этюды Арбана на посеребрённой трубе Weltklang в классах с огромными окнами. А вечером… Вечером в полуподвале на Нахичеванском переулке собирался подпольный студентческий джаз-бэнд. Джаз в 1983–1984 годах уже не считался строжайше запрещённым «империалистическим ядом», но