Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

тени, которые ложились вечером на белые песчаные пляжи или на луговую траву. В час, когда солнце клонилось к горизонту и уже почти касалось его линии, они собирались вместе и, обратясь лицом к востоку, откуда то же солнце должно было, как они надеялись, появиться снова, глядели на стелившиеся перед ними тени, длинные, намного превышавшие их рост. Чего они хотели? Двигая руками и ладонями, они обменивались знаками, которые рождались на трепещущих, словно под порывами грозового ветра, оконечностях теней, — иными словами, разговаривали там, в отдалении, на более совершенном, чем наш, языке, перемещая в направлении других теней часть собственной, например пальцы, иногда широко распяленные, принимавшие, по мере того как спускалось солнце, фантастический вид: что-то вроде птицы, прикасающейся крылом — нежно, мягко — к плечу, даже к затылку собеседника. Что было их жизнью? То, что происходило вдали, на границе между светом небес, все более красным, и тихой землей, а не в привычном мире, где они без всякой увлеченности предавались будничным занятиям, при этом, однако, все время поднимая глаза, обмениваясь взглядами и улыбками заговорщиков. Часы летели, небо меняло окраску, близилась минута, когда нужно было кончать полевые работы, уходить из домов с потемневшими зеркалами и, оставив за спиной последние высокие деревья, росшие вдоль дороги, разбредаться по открытому пространству, где, стоя на большом расстоянии друг от друга, они пытались разговаривать обо всем прекрасном, что приходило им в голову днем.

Ведь народ этот, продолжают мне объяснять, был счастлив. Любое поползновение к спорам, пререканиям, любой приступ раздражительности, ревнивого чувства тут же, не успевая ясно выразиться, стать отчетливой мыслью, растворялись без следа в легкой, мягкой, пляшущей беседе, в зигзагах тени, бросаемой кончиками рук, которые то вытягивались над головами, то устремлялись к благосклонным или, напротив, отстранявшимся телам, а иногда, казалось, следовали не вполне понятному желанию дотянуться до большого камня, выглянувшего, правда очень далеко, из травы, дотронуться до него. Только дотронуться? Или по-настоящему схватить, завладеть этим камнем: тенью, порождением тени, каким в сгущавшейся темноте сделался и он? — Вообще-то не обязательно. Наблюдатель, отыщись он в то время и в тех местах, иногда мог бы заметить в этих движениях что-то совсем не схожее с блаженной боязнью контакта, который почти установился и, даром что ускользает, будет сейчас достигнут, с удовольствием от игры, наслаждением собственной ловкостью, счастьем человека, сознающего реальность другого существа или вещи. В таких попытках, на деле довольно редких, он различил бы какую-то неуверенность, лихорадочность, поспешность, дававшие о себе знать при овладении другой тенью, и это могло указывать на страх перед известным разочарованием, даже уколом грусти в тот момент, когда жаждущая рука наконец соединится — но лишь внутри изображения — с предметом своей жажды.

Беспокойство, имевшее, конечно же, метафизическую природу, — и риск впасть в теологические спекуляции, грозивший этим людям, которые всерьез оживали только перед приходом ночи, был велик. Начать с того, что на нужный лад их настраивало только вечернее солнце, а значит, в течение всего дня они были вынуждены молчать и лишь изредка, чтобы не осложнять жизнь пустыми и утомительными хлопотами, перебрасываться парой слов. Далее: среди них были дети, а дети, как ни удивительно, не понимали, зачем на закате уходить из дома. Не то чтобы им, в отличие от взрослых, претила игра с тенями на краю широкого поля. Они так и эдак размахивали руками, прыгали, смеялись. Но не только — еще и беспорядочно носились вокруг, прятались за спинами, забавлялись тем, как утолщаются внизу тени родителей, которым трудно было отклеиться от маленьких существ, липнущих к ногам; перекликались, громко кричали. Со временем, однако, выбивались из сил, садились где-нибудь в стороне, а на обратном пути просились на руки — в этот момент они думали только о том, как вскоре будут ужинать возле очага, среди теней, танцующих на плиточном полу кухни.

Какое место принадлежит в поэтике теней детям, ее второстепенному и, может быть, излишнему элементу? Некоторые наблюдатели задавались вопросом, не хотят ли служители культа падающей тени превратить этот культ в своеобразный театр. Они чувствовали: там, между землей и небом, в споре травы, еще освещенной солнечным светом, и силуэтов, уже что-то знающих о ночной темноте, начинает, может быть, принимать форму — приобретать смысл — какая-то драма, которая ни за что не могла бы получить ясное выражение здесь, среди нас, поскольку ее действие ускользает от категорий языка. Этим наблюдателям — этим критикам — представляется, что участники подобных игр, в сущности обрядов, все же разговаривают друг с другом, но позже, с приходом ночи, дома, когда гаснет пламя в черном очаге или, по меньшей мере, когда там лишь время от времени вспыхивают догорающие угли. Прижавшись друг к другу, держась за руки, они сидят в темных спальнях; иные отрывисто смеются, толкуют полунамеками о некоем, бог весть каком, событии, происшедшем, как показалось одному из них, на высоких подмостках их ежевечерней сцены. Они пытаются понять значение этого события, волнуются, надеются на что-то. Увы, даже во сне, когда дремота все-таки берет над ними верх, звучат голоса, велящие оставить надежду.

Чем заняты их мысли? Вопросом: не мелькала ли среди их теней — сегодня, и вчера, и, возможно, в другие дни — еще одна? Похожая на них, с растянутыми, разбухшими кистями рук, с таким же удлиненным телом, — нет-нет, это был не ты, не я, не он, не она, да и показался обладатель этой тени — то ли мужчина, то ли женщина, то ли, может быть, таинственный зверь из семейства оленевых — всего на мгновение. На мгновение, не больше? Но в это мгновение — вы заметили? ты заметил? — разве не заколебалось время, олицетворенное снижавшимся солнцем, не задумалось ли оно, шлепая по лужам тени и света, — какие новые небеса, новые дали! — о том, чтобы остановиться? Обман зрения, понятно, миражи, созданные расстоянием, — чем еще могут быть эти мимолетные впечатления? Но что, если завтра такое же мгновение повторится — и на этот раз?.. Они продолжают беседовать, ночные часы мчатся к устью зари, скоро взойдет солнце, начнется новый день. Искусство живописи — огромные картины, дышащие спокойствием, — рождается в одном из этих домов: там, где очаг почему-то еще отбрасывает тени зверей и детей на светлые плиты.

I

А теперь мы плывем по морю в лодке: волны то поднимают ее, то резко бросают вниз, но она, иной раз почти отвесно задирая нос, не