Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа
Не переставая верить, что они
Реальны, хотя их двойной огонь
Тонет вместе с ней в непроглядной тьме.
Что там, друзья? Вечер
Или, может быть, смутная утренняя заря?
Так или иначе, в глубине
Этой красной слизи просвечивает солнце.
Сын оскуделого века[88], ты
Смотришь в небо из открытого окна. Неужели
Мир — вот эти серые жестяные крыши,
Этот дым над трубами, эта
Измаранная, рваная страница?
Нет, твои слова
Не согласны исчезнуть из него, хотят
Превратить эту безжизненность в холмы,
Долины, дороги. Те далекие горы —
Есть ли в них что-то, кроме камней и снега?
Есть: почти на вершине
Одной из них, не самой высокой,
Расступается зеленый луг. И тебе
Отсюда кажется идеально спокойным
Скольжение тени по изумруду
Его бесконечной травы. А ниже
Все соединяет и озаряет река.
Удастся ль тебе и дальше сохранять
Надежду, что в этой яви есть смысл,
Что, утвержденная твоими словами,
Она способна
Вытянуть, словно магнитом, твой ум
Из отчаяния? Удастся ль тебе
Помнить, что в образах — а бытие
Открывается нам только через них —
Есть таинственная полнота,
Ведь образ, это сущее ничто,
Движениями своих очертаний,
Колыханиями, смехом в глубине
Своего трагического голоса, летящего
К другим, подобным ему, теням,
Способен вбирать в себя
Безучастный, несотворенный свет?
Может быть, не удастся. Небо
Внезапно чернеет, падает молния.
А ты, отвернувшись от окна, глядишь
На комнату, снятую в этом предместье[89].
Она невелика, но на одной из стен,
Почти белоснежных, висит
Прикрепленная тобой в первый же день
«Диана со спутницами» Вермеера: простая
Фотография, сохранившая картину
Таких нежных прикосновений
Таких чистых рук, что эти несколько фигур
Сияют на бесцветном серо-черном фоне
Даже не как солнце: сильнее, ярче.
Любая греза — ложь. Но грезить — не ложь[90].
Пусть твои грезы станут
Двумя сражающимися бойцами[91],
У одного из которых лицо скрыто,
Но иной раз, когда
С него снято забрало,
Поражает своей глубиной.
Ты следишь за вечерней жизнью. Нагие
Небо, земля лежат на общем ложе.
И небо, все из пара облаков,
Наклоняется к земле, берет в ладони
Ее чтимое лицо.
Бог? Нечто лучшее. Смеющийся голос:
Задохнувшись, он устремился навстречу
Другому голосу и желает
Его желания, боясь, что даст
Меньше, чем возьмет. Не кажется ль тебе
И сегодня вечером, что могут
Стать единым дыханьем
Материя и дух? Что из их
Безмятежного, мягкого объятья
Возникнет что-то красочное, золотое:
Осколок стекла, забрызганного грязью,
Но сверкающего в траве?
И смерть, как всегда? Что же, пусть
Мы были друг для друга
Не больше чем образами, ворошащими дрова
В очаге нашей памяти, да, я согласен —
Но все-таки вспомни
Луга детства, вспомни, как шел
Туда, где ничто не мешало
Лежать на земле и смотреть в небо,
Нагруженное великим множеством знаков
И в то же время наполнявшее тебя
Своим благоволеньем: вспышками зарниц
В душной темноте летних ночей.
Настоящее мгновение, не отступай,
Успевай принимать свои слова
Из блуждающих рук молнии,
Слушай, как эти
Слова, только что бывшие ничем,
Превращаются в значащую речь, доверься
Ни на чем не основанному доверью
И завещай нам
Умереть не теряя надежды.
Осенняя дрожь[92]
Куда повесим это зеркало?
Никуда! Пусть стоит на столе, отражая только небо — просто так, ни для кого.
Только небо? Да, и еще угол арки с тяжелой старинной лепниной. Снаружи, за окном, растесанным в стене по нашей просьбе, сад — точнее, деревья, оставшиеся от сада, что был здесь когда-то[93]. И если мы наклонимся к зеркалу ночью, то увидим над их верхушками туманный блеск звезд.
А куда деть эту цветную литографию?[94] Помнишь, мы были слегка озадачены, купив ее на барахолке в соседней деревне. Стекло помутнело, под ним почти ничего не разглядишь!
Почему же? Разве ты не видишь: озеро, за ним горы. Плывет лодка, в ней две молодые женщины в розовых платьях, в широких шляпах с вуалетками и с букетами в руках. Вода прозрачная, но уже спускается ночь. Чуть дальше покачивается другая лодка, с музыкантами и певцом. Какой сильный голос! А вуалетки — такие, помню, еще носили, когда я был ребенком, это считалось особенным шиком! Но часто встречались и траурные, из черного газа.
В прихожей хлопает дверь: не знаешь, в чем дело?
Нет.
И на чердаке ходят. Слышишь? Это ночная птица, она каждый вечер просыпается в одно и то же время. Я поднимусь. Хочу посмотреть, как она улетит через открытое окно, в темноту.
Не уходи!
Ты напрасно боишься! Послушай лучше, как громко поет этот молодой певец: там, на воде. Жаль, туману нагнало. Он гребет по направлению к другой лодке, но его уже не видно, только красное пятно исчезает в тени горы.
Говорят, что в этой горной местности принято зажигать в лодках костры. И что лодки эти плавают по озеру до поздней ночи.
Будем глядеть, всматриваться в темную даль, потому что нашего дома не существует.
Длинные тени[95]
Поразительно искусство древнейшего народа, творениями которого мы любуемся в этих то ли пещерах, то ли, понять трудно, музейных залах. Изображены, вне всякого сомненья, человеческие фигуры, но с чрезмерно удлиненными руками, повисшими вдоль тела или воздетыми к небу, причем кисти рук тоже как будто растягиваются, набухают, колышутся — не говоря о том, что кое-где над головами виднеются огромные, словно у старых оленей, рога. И все эти фигуры окрашены в одинаковый темно-синий цвет, сплошь заполняющий их причудливые контуры.
Не удивляйтесь, объясняют мне, — дело в том, что этих почитателей закатного солнца интересовали только их