Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

Я поднял орех, разломил скорлупу:

Внутри наших слов

Быстро несется облачная дымка.

Призрак:

Очаг, ярко пылавший вечерами,

В доме, который мы любили?[80] Помнишь?

Щепа для растопки,

Комки смятой бумаги, кочерга,

Внезапное, похожее на зарницу

Пламя, резко прядавшее вверх, —

Весь этот сон, как и мы сами?

А пес,

Отравленный кем-то, помнишь! Он

Скреб своим воем, будто когтями,

Небо, землю. Любимая, вчера

Мы снова ходили к дальней ограде,

Минуя рытвины с водой, блестевшей в траве.

Мы проходили вчера

Возле пустого амбара. Совка[81]

Вспорхнула из-под крыши. Я

Кричу: «совка». Но ничто

Не мелькнуло вдоль стены, освещенной лунным блеском.

Не сверкнули глаза испуганной птицы.

Призрак:

Миндальное дерево, все его цветы —

Огоньки среди других звезд.

Виденье, дым —

Небо тех давних ночей, в несчетных гроздьях?

Ягненок? Всего лишь

Нож и кровь, неизменно. Наш овраг —

Всего лишь

Шум воды, иногда нарастающий, потом

Еле слышный.

Ни души

В шуме горной речки. Ни души

В лучах солнечного света. Вдали

Человек с золотым мозгом[82], он

Бредет по тротуару шатаясь,

Держа оскребки ума

В стиснутых кровавых пальцах.

Что он думал подарить, какой букет?

Я хочу посмотреть на эти цветы,

Вынуть их из бумажной обертки, из этой

Покрасневшей страницы, ибо в его даре,

Принесенном незадолго до смерти, различаю

Пропасти неба и земли,

Фигуры, вылепленные облачным паром

И лепестками цветов:

Мужчину, женщину. Краски

Вроде бы еще свежи, но теперь

Все это валяется в уличной канаве:

Он бросил отвергнутое приношенье.

Что я подниму? То, что увяло,

Потеряло смысл, едко пахнет, поблекло?

Розы, розы? Не существует

Розы в себе: есть

Лишь истерзанные розы[83]. Не существует

Венчика, который мог бы

Нести на своих лепестках целый мир.

И все же я могу произнести

Слово «совка», слово «песчаник», слово «небо»

Или слово «надежда»

И, поднимая глаза, увидеть над дорогой

Деревья, зажженные вечерним солнцем.

Бесконечно нежный огонь: его жар

Переплавляет листву в свет,

И здесь, рядом, луг, а там, вдали,

Сцепились руками горы, чьи тела

Тянутся друг к другу, — как не назвать

Эту беззвучную явь

Истинно прекрасной! Я долго

Не свожу взгляда с деревьев. Они

Еще видны? Трудно сказать,

Ведь все, что мы видим, в эту минуту

Становится чистым золотом, вопреки

Уже сгущающейся темноте.

Я вслушиваюсь в одно из слов, я хочу

Увидеть вещь, стоящую за ним,

И вижу все отчетливей, как она

Снова наливается красками, — и снова

Открываю потрясенные глаза,

Устремив их на возникшую в моем уме

Мечту из камня[84].

Может быть, слова вмещают больше, чем мы,

Знают больше, чем мы, может быть, они

Ищут, блуждая

По берегу реки, текущей на дне

Нашего усыпленья, — черной, быстрой, неприступной, —

Брод, прочерченный каким-то светом?

Может быть, у этого света

Есть смысл, и он откроется нам

Бесспорно, на совсем ином пути,

Чем тот, каким нас вела

Вчерашняя надежда?

Я вслушиваюсь в слово, ставлю его рядом

С другим, и оба пробуждаются от сна,

Как мужчина и женщина, когда по их постели

Скользит слабый солнечный луч

И руки касаются друг друга.

Что это? Мелькнувшее желанье,

Все та же мечта, переменившая обличье?

Бесплодная зарница, что на миг прорвала

Наше темное небо?

Но не призрачна пейзажная живопись, не призрачен

Дрок, цветущий в пустыне[85],

Не призрачен голос, нашедший

На безрадостных склонах,

Среди наших слов, которые убивают,

Имя для этого цветка.

И видишь: там, на дороге,

Двое уходят вдаль, но внезапно

Застывают на месте, повернувшись друг к другу.

Может быть, они спорят,

Сыплют оскорбленьями и сейчас

Рассорятся, настолько их пугает

Сознание, что призрачны они сами?

Нет: они глядят

На вечернее небо, где показалось

Солнце, большеголовый ребенок,

Уже высоко над старым горизонтом.

И рядом с ними деревья,

У меня на глазах накаленные закатом,

Остаются струей света,

Пришедшего неведомо откуда: он тает,

Как бы истончаясь, обернувшись

В последний миг, когда он еще виден,

Бесплотной золотой пылью.

Смотрите на меня, говорит что-то,

Поднимаясь внутри них из глубины языка,

Забывайте себя, чтобы дать жизнь мне,

Превращайте меня в то, чем я хочу быть,

Откажитесь

От вашей мечты ради моей,

Любите меня, придавайте мне

Вашими руками из тени и света

Облик, лицо. Вечернее небо —

Это, может быть, будущая роза.

Вы можете, трудясь в садах облаков,

Вырастить ее: розу

Деревьев, рек, дорог, смятых

Постелей, даже рук,

Вслепую ищущих другие руки. Розу слов:

Тех, что рука говорит руке

Еле заметной дрожью пальцев.

Небо меняется. Роза, для которой

Не существует «почему»[86], — это вы,

Окруженные садами небесных красок.

Смотрите, слушайте! В глубине

Самого невзрачного слова есть

Музыка, его звучание — венчик,

И ваш голос — жизнь, способная цвести

Даже в том, чего не существует.

И, старея, научитесь сострадать

Образам[87]. Видеть, как Даная

Привстает на постели, пусть и зная, что бог

Ей лишь чудится. Как Офелия уносит

В своих глазах небо, землю,