Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов
грусть и боль не умели мы взвесить, малый вес и большой,
суть вещей оценить не могли, потому что их ценность одна:
тот, кто часть потерял, и утративший всё,
оба сетуют горько, и каждый, скорбя о своём,
издаёт тот же стон,
и склоняет главу и черпает из того же источника слёз.
Мы не знали, сколько надо терпеть, чтобы справиться с горем,
с безмерной печалью,
и сравнить не могли мы глубины морей и оврагов.
Но в грядущем придёт к нам блаженство великой любви,
в песнопеньях, в стихах – им наполнится наша земля!
И с виденьями Высшего мира откроются нам
прелесть тел и соитья восторг,
как в слиянии солнца с луной.
И в сердцах зазвучит: это было в Эдеме в начале времён.
«И уже мы вдыхали когда-то…»
И уже мы вдыхали когда-то
запах сосен любимых, омытых сверкающим тёплым дождём.
И уже припадали не раз к этим водам студёным,
отражающим солнце, журчащим так тихо по склонам
из истока в далёком лесном роднике;
и ступали по этой тропе, выходящей из тени деревьев
и ведущей сквозь дикие травы к хрустальной реке,
где боролись мы с силой теченья, и весло было в крепкой руке.
И звучала уже эта скрипка, и звенели все струны души,
и был слышен таинственный голос призывного рога.
И уже освещали горящие факелы путь
под мелодию наших сердец до порога,
за которым встают голубые хребты,
все светильники гасит рука, и уводит дорога
в первозданный Эдем, где поёт
кровь Адама и Хавы, и близко сияние Бога…
««Нет, не ты предназначена мне!» – говорил я селянке красивой…»
«Нет, не ты предназначена мне!» – говорил я селянке красивой:
«Суждена мне принцесса, а не дочь этих гор и долин.
Королевна заветного края, где ангелы сходят
веселить жениха и невесту, освящать балдахин».
И она поняла, что не созданы мы друг для друга.
Дочь Ифтаха[80] не плакала так о девичестве скорбном своём.
Поднялась и смотрела в затылок мужчины,
от порога её уходившего за окоём.
Но не стала кричать: «Возвратись!», потому что печалясь о нём,
клятву дать не могла: пока видят глаза её, быть с ним вдвоём.
И входил он в сияющий сумрак заката,
где вечернее солнце его озаряло огнём.
«Кто-то, знающий всё, и другой, кто не знает…»
Кто-то, знающий всё, и другой, кто не знает,
пробираются вместе по неведомым тропам
к недоступному царству,
что своим ореолом блистает в глубинах.
Там – день смерти, и там – притяженье могилы.
Там – курганы из роз, как сердца, на руинах,
и молитв лунный шёпот в полночных долинах.
Кто-то, слышащий всё, и другой, кто не слышит —
их обоих зовёт звук оленьего рога.
Будь он солнечной скрипкой, будь корой ледяною —
всё равно он исполнит своё назначенье
или с радостью в сердце, или плача и ноя:
каждый образ желанен в своём откровенье.
И блажен тот, кто знает, что его призывает
Пролагающий путь от теснины к теснине:
с этим знаньем он храбр, даже чувствуя страх.
Тяжкий, с золотом, вьюк бросит он на равнине,
только меч свой и щит он оставит в руках…
И найдёт вместо золота прах:
ту одежду, которую шьёт
из материи тонкой, из парчи неземной
сам Небесный Портной
для того, кто нагим к окончанию странствий придёт.
«Посмотри, как грустит этот странник, взгляни…»
Посмотри, как грустит этот странник, взгляни
на походку его: он идёт, как слепой.
Клонит голову он, слёзы, будто ручьи,
вытекают из глаз, льются сами собой,
словно воды весны, всё смывая вокруг!
А над ним будто коршун летает и круг
ослепительный чертит, вселяя испуг.
И вздымаются тёмные тучи над ним,
словно реки из далей морских, из пучин…
О, Небесный Отец! Должен Ты озарить
эти тропы его, где он ходит один,
бытия своего сжав непрочную нить.
И хотя кровь отцов продолжает в нём жить,
он бредёт и бредёт: без субботней свечи,
без того, чтобы Имя Творца освятить,
без любви и надежды в студёной ночи.
И молиться я буду, взывая к Тому,
Кто миры сотворил: посмотри, он поник
этот сын Твой, тоскливо идущий!..
Свой Лик
не скрывай от него ни на час ни на миг!..
Ибо слышишь во тьме только Ты его крик.
«И чем дальше уходит в туман человек…»
И чем дальше уходит в туман человек,
тем быстрей приближается к пропасти он.
И с берёзами детства встречаясь во сне,
возвращается в старость, лишь кончится сон.
Там другие дома в этом мире, где рос.
Там цветные флажки украшают фасад.
Там тяжёлые петли дверей не скрипят;
их коснёшься – как нежные скрипки они
в благодатной тени.
Из дверей этих каждая – с ручкой стальной,
холодящей ладонь, и заветным ключом,
открывающим в прошлое вход потайной —
в сад, где звучный орган будит сердце весной…
И как зеркало стих: отражается в нём
край берёз, озарённый вечерним огнём.
А в далёком пути не такие дома:
там у пёстрых флажков не такие цвета.
Вдоль обочин деревья и много плодов,
но не то это яблоко, груша не та.
И пшеница не та, и вкус хлеба не тот,
и посуда и яства другие, не те.
Не такая лоза, не такой огород,
и не тот бархат тела в