Дигамма. Сборник - Ив Бонфуа

И все это — моя книга?

Книга? Знаете, в прошлом вы — именно вы, несмотря ни на что, — были запертой решетчатой калиткой. Темнело, за прутьями калитки ничего нельзя было разглядеть, но я чувствовал: поблизости, совсем рядом со мной, ходит взад-вперед какой-то зверь. Может быть, волк? Я читал некоторые ваши книги.

Кто вы?

Разве я знаю? А кто вы — разве я знаю? Очертаниями вы напоминаете дерево на фоне ночного неба, с еле различимыми лунными проблесками.

А эта женщина — кто она?

Какая?

Та, с голыми коленями. Она, кажется, села на траву. Видишь — та, что улыбается?

Эта?

Да. Теперь она легла, она расстегивает платье. Она похожа на поезд, идущий в темноте издалека, из бесконечной дали. Слышен его постоянно нарастающий шум.

Алло? Опять вы!

Да… Простите.

За что? За то, что вы существуете?

Можно сказать и так. Бывают дни, когда я чувствую особую близость к вам. Мы с вами приходили играть в один и тот же сад. Я тоже, присев на корточки у входа в подвал, наполнял землей железные коробочки с зубчатыми краями. В земле были крошечные белые ракушки.

Мы никогда не ездили на море.

Но ты умел вызывать его в воображении. Брал большую доску, подпирал ее на одном конце двумя кирпичами. Стоя на коленях, ты швырял шарики на доску, они сталкивались, скакали туда-сюда, снова стекались к тебе, — это было море.

Позже я сказал ей: останься, не бросай меня. Останься хотя бы до конца этого дня! Но она, смеясь, отстранилась. Ее ладони были наполнены водой, спускалась ночь. Наша лодка скользила — куда? Мы не знали, было слишком темно.

Ты всегда предпочитал слова вещам.

Нет! Я знал так мало слов! Правда, вещей у меня действительно было немного. А у нее и того меньше.

У нее? Была ночь. Она постучала в оконное стекло. Я открыл: ее громадное лицо заполнило все окно, сверху донизу. Мне стало страшно.

Она все еще стучит, ты все еще открываешь ей окно.

Я верю: за нашим миром кроется что-то прекрасное. Все, что у нас есть здесь, — это кое-как сколоченные, покосившиеся, расходящиеся доски. Бьешь по ним — они валятся.

Это латынь?

Нет, для латыни слишком зыбко.

Греческий?

Я поднес руку и, видит бог, не ждал ничего дурного! Но ее чуть не укусили.

А глубже, что там? Чей-то голос?

Нет, просто шум.

Говорю тебе: голос. Пожалуй, шум, да, но в нем сквозит смех… Нет, слезы.

Голос? Больше похоже на ночное светило.

Ладно тебе! Разве луна бывает такой громоздкой, такой неспокойной?

Это ее отражение. Когда луна плавает в воде, она завладевает всем: пруд выходит из берегов, сумасшедшие стонут. Посмотри: там ее лицо, струящееся. Она тоже глядит на нас. Это я. Это я.

Страшно.

Не бойся. У нее нежные ладони. Прижмись к ним лбом, твои страхи развеются. Можешь даже обнять ее.

Она знает, кто я? Знает хотя бы, что я существую?

Она знает всё. По утрам, вставая с постели, она пре бует босой ногой каменный пол, существовавший до начала времен.

Она подъезжает к станции? Некоторое время назад стал слышен ее нарастающий шум в поле. Вокруг в те годы не было ни души, потому что мы отправлялись в школу засветло, с большими ранцами на спине.

А еще она — твои любимые клочья тумана за переплетениями лоз. И щебечущая птица, что перелетала с дерева на дерево совсем рядом с тобой, как будто тебя провожала.

На земле лужи, шел дождь. Назови мне свое имя.

Имя? А что это такое, ты знаешь?

Что-то вроде отражения. Пение лягушек в воде, иногда крики из глубины, плеск, и этот зыбкий желтый свет, который начал прибывать. Не называй своего имени, не надо! Скажи, что это звезда Семь и что все кончается.

I

Бежим сейчас же! Да, в ту сторону! Где сушится белье.

Сколько красок! Красная рубашка, синие рубашки. Белые всех оттенков. И банная рукавичка на траве.

Они смеются. Играют: как будто превращаются в краски, одеваются то одной, то другой. Перебрасываются мячом красок. Ловят его на лету или, наоборот, кидаются друг к другу и полными пригоршнями черпают красную, синюю — учащенно дыша, почти соприкасаясь губами.

А теперь все белье заполоскалось на вечернем ветру!

Одна простыня взлетает вверх — сейчас улетит? Нет, с громким шумом падает обратно. Они проскальзывают между двумя другими, широкими, хлопающими, еще влажными. Теряются в их белизне, среди пляшущих теней. Бегут по направлению к закатному солнцу. Все это хорошо бы изобразить.

И художник как раз тут, за мольбертом. Золотистая борода. Соломенная шляпа: он придерживает ее рукой, чтобы не сорвал ветер. Другой рукой — левой? — пытается писать.

Это вариант «белье из стирки».

II

Может, лучше было сюда?

Действительно, какая-то дверь. Они толкают ее, выходят наружу. Совсем иное пространство: плоское, незнакомое, во всех отношениях внешнее. Вдалеке животные, которым, судя по всему, до них нет дела.

А прямо перед ними ребенок — еще один. Забрался на верхушку стены и сидит там, на фоне неба. Он смеется. Бросает им свитеры, джинсы, рваное черное платье.

Надевайте, говорит он. Они так и делают. Смотрят друг на друга и тоже начинают смеяться.

Теперь поднимайтесь!

Да, тут лестница, они поднимаются вверх. Выходят на террасу.

На террасе еще одна стена, ребенок сидит там, опять у них над головами, возбужденный. Что он делает? Угадайте. Швыряет вниз пачки фотографий, они рассыпаются. Как грустно видеть эти гибнущие снимки! Белое, черное — вся жизнь.

Вон тот, например. Подними его!

Постой, это же мой дед!

Да, малыш в матроске, очень важный, ведь на время съемки ему дали подержать серсо.

Вариант под названием «фотографии».

Любимый, мы спим?

Да. Простыня, которую