В зелёной дубраве - Станислав Тимофеевич Романовский

Дятел

Дятел спал в дупле, выдолбленном в старой осине.

Ночью прошел дождь, капли стекали по листьям и перешептывались, и на слух было похоже, что в ветвях перепархивают большие осторожные птицы. Дятел прислушивался к их лёту и не спешил покидать сухое убежище.

Ненадолго в лесу стало тихо, а потом запели птицы на разные голоса, и дятел высунулся из дупла. Утро ждало его, осиянное солнцем, дымящееся голубым дымом между деревьями.

Дятел огляделся, нет ли опасности, и бесшумно вылетел на волю.

Он держал путь на дальнюю поляну, где по закрайке высыхали березы и было чем поживиться, но по дороге присел на сосну, острыми пальцами прицепившись к ее коре, и наудачу ударил тяжелым, как долото, клювом.

Удары эхом отзывались по лесу — эхо раззадорило барабанщика, напоминало ему весну, когда он хотел завести семью и, подзывая подругу, бил еще громче и звонче по певучему дереву. Подругу он потерял — ее утащил ястреб, и с тех пор, с весны, дятел жил один.

По признакам, только ему ведомым, он определил, что в этом месте искать бесполезно: личинок нет и они держатся выше. На пальцах, цепких, как железные «кошки» монтера, он поднялся к вершине, с трех ударов добыл личинку, проглотил ее и радостно забарабанил дальше.

Он барабанил, а головы не терял, время от времени прислушивался и присматривался к тому, что делается в лесу.

А в лесу было хорошо. Лес обсыхал, и повсюду от вершин и до корней жила в нем деятельная полезная жизнь. И, набарабанившись вдосталь, не давая себе передышки, дятел снялся с сосны и полетел на дальнюю поляну с резким и счастливым криком: «Кик! кик! кик!»

На поляне между травами стояла вода. Дятел отразился в ней весь как есть — белой грудью, алым подхвостьем, пестринами на крыльях, — отразился, словно вспыхнул, розовый от восхода, метнулся в сторону к березам и погас.

Разлатая тень налетела на него, сбила с полета, и, кувыркаясь в воздухе и теряя сознание, дятел успел вильнуть в куст орешника, заколотился на земле и затих.

Он очнулся от собачьего лая.

Близко перед собой он увидел оскаленную собачью физиономию и круглое мальчишечье лицо.

— Не тронь его, Дик! Кому говорят?

Осторожней осторожного, как воду из родника, в обе ладони мальчуган поднял с земли раненую птицу. Дятел слабо ворохнулся и услышал шепот:

— Может, еще жить будет.

Собака смотрела на птицу в руках хозяина и облизывалась.

— А облизываться зачем? — говорил мальчуган. — Неужели ты такой кровожадный?

Собака виновато елозила хвостом по земле, а облизываться не переставала.

— Облизывайся, облизывайся, а я с тобой разговаривать не буду.

Мальчуган нес дятла, прижимая его к груди, и тот не шевелился, ждал, что же будет дальше.

А дальше было вот что.

Мальчуган принес дятла на кордон, к дому в три окна, у которого молодая женщина косарем добела скоблила крыльцо.

— Мама, — сказал мальчуган, — я раненого дятла подобрал.

Она распрямилась, попросила:

— Покажи, сынок.

Вдвоем они разглядывали дятла, и он слышал их теплое дыхание.

— Большой како-о-ой!

— Куда его ранило, бедовушку?

— Вон кровь на голове…

— Ты, сынок, его больше не трогай. Положи его в тихое место, червяков ему принеси. Отдышится — в лес его отпустишь.

— Я его в горницу посажу!

— Да хоть и в горницу. Дятел — самая полезная птица. Для такого гостя горницы не жалко.

— А ты, Дик, с нами не ходи. Кровожадный!

Дятел лежал как неживой, но по глазам его было понятно, что умирать он не собирается. В горнице мальчуган положил его на подоконник, поставил рядом блюдце с водой и пошел копать червей.

А дятел отлежался, скок-поскок поскакал к лесу, который качался за окном, стукнулся о стекло, ничего не понял, заново кинулся к лесу, опять ударился о стекло, опамятовался и больше на волю скакать не пытался.

Что же делать-то?

С подоконника он перескочил на стол, а со стола на сервант.

Сервант был лакированный, и лапки скользили по нему, как по льду, но дятел понимал, что это все то же дерево, где могут быть и личинки, и червяки, и всякая другая благодать.

Почему бы не попытать счастья?

Он ударил клювом — брызнуло глянцевое дерево, и удар громко, как по лесу, прокатился по всему дому.

Хорошо!

Посмотрим, что там глубже.

Он бил и бил до тех пор, пока насквозь не пробил блестящее покрытие. Под ним обнаружилось полое пространство, и оно не удивило дятла. За недолгую жизнь в лесу ему не раз попадались дуплистые деревья, и сейчас он раздумывал, пробивать ли широкий леток в дупло или дальше искать питание?

Ладно, с дуплом можно погодить, а с личинками годить негоже, еда требуется.

— Господи, да что же это делается! — Вбежала мать и закричала на дятла: — Кыш! Кыш!

Он заметался под потолком, пока не угнездился в верхнем углу на полочке, где некогда была бабушкина икона.

Мать постояла около серванта и горько заплакала.

Пришел отец, а за ним сын с банкой с червями.

Мать плакала и говорила:

— Мы его, — показывала она на дятла, — пустили честь честью, а он… Разоритель, сущий разоритель! На сервант три зарплаты ушло. Три зарплаты! Такие деньги в печку выбросили. Одна дорогая вещь в доме, и той конец пришел.

Отец потрогал отверстие в серванте, поглядел на дятла и крякнул.

— Ничего, мать, — погладил он жену по голове, по вздрагивающим плечам. — Ничего. Заделаю дыру, закрашу, и будет сервант как новый.

— Не будет… — И погрозила сыну: — Это ты все, сердобольный. Все ты!

Тот спрятал за спину банку с червями и повинно пробормотал:

— Нету…

— «Нету»! — передразнила мать. — И серванта тоже нету…

— Мать, — попросил отец, — не ругай ты Алешу. Откуда он знал, что у дятла такие выходки?

— Мама, — подал голос Алеша, — ты сама его жалела и говорила, что он полезный. И червей велела нарыть.

Мать помолчала и сказала про дятла, который смирнешенько сидел на иконной подставке:

— Сидит и нисколько не переживает.

— Переживает он! — заступился за дятла Алеша.

— И не думает!

— Переживает.

Отец открыл все окна, и заходили по горнице веселые сосновые сквозняки, потрогали перышки на дятле, и он, прослыша силы в себе, взмахнул крыльями и