В зелёной дубраве - Станислав Тимофеевич Романовский

И остановился на бегу.

Замер. Застыл.

Перед ним, как из-под земли, вырос медведь, повыше Алеши, встал на задние лапы, по-собачьи ощерил белые зубы.

— By! By! — проревел он, как пролаял, в лицо мальчика.

«Мама!» — хотел позвать мальчик на помощь, но такого зова у него не получилось. А скомканно, глухо, совсем по-медвежьи, вырвалось из горла:

— By! By!

Он зажмурился, ожидая самое страшное в жизни своей.

А когда открыл глаза — рядом никого не было — ни медведя под деревом, ни медвежонка на дереве. Только медвежьи следы на белой земле — совсем как человечьи.

Алеша попятился от них, подобрал с земли сучок и несколько раз ударил им по сухой сосне, как звонарь в колокол, отчего сверху посыпался иней и по лесу пошел колокольный гул: дон!.. дон!.. дон!..

Такого гула все звери боятся.

И медведи тоже.

— Ты чего это, сынок?

Сюда шел Алешин отец — лесник, охранник леса, и спрашивал:

— Ты чего это, сынок, никак, к обедне звонишь? И на сосну сердишься?

— Я-то?

И Алеша без утайки рассказал отцу все, как было на самом деле, не сказал только или позабыл, что он собирался маму позвать, да не вышло у него.

Отец прошептал врастяжку:

— Дела-а-а!..

Мягко прошел вперед, отыскал и показал Алеше медвежьи следы — синие на белом инее: маленькие, средние и большие.

— Маленькие следы, — объяснил отец, — это твой медвежонок. Тот самый, что на сосне сидел. Этот весной родился. Средние следы — этот медведь прошлого года рождения. Пестун. Нянька при маленьком медвежонке. Это вы с ним по душам поговорили: «Ву! Ву!» Так он тебе сказал?

— By! By! — подтвердил Алеша. — Я ему так же ответил: «Ву! Ву!»

— А большие следы, — протянул отец, — это, брат ты мой, медведица — матушка. Дела-а-а…

Он присел на корточки, близко разглядывая преогромные следищи, будто великан какой босиком прошел по холодной земле! Отец долгим-предолгим взглядом посмотрел на Алешу и сказал:

— Тебе, сынок, крупно повезло: медведица тебя не видела. А то бы тебе не сносить головы.

— За что? — чуть не заплакал Алеша. — Не за что!

— Я тоже так думаю: не за что, — подтвердил отец. — Ты к медвежонку с добром, со всей душой! Ты-то это знаешь. И я знаю. А мать-медведица не знает. Она ведь как рассуждает: «Раз человек — не жди добра». А почему? Да потому что до последнего времени человек не берег медведей и выбивал их подчистую. На мясо. На шубу. Как врага лютого. А какой же медведь враг? Он — душевный зверь. Умница! Законы вышли: не трогать его. Вот пройдет лет сто… Может, больше, может, меньше… И во всех русских лесах поймут медведи, что человек им — друг. И тогда пожалуйста — играй с медвежонком и нянчи его. Тогда мать-медведица тебе большое спасибо скажет…

Алеша смотрел на великанские следищи медведицы, и только теперь страх пополам с обидой проник в его душу. Он отвернулся, скривил рот и тихо заплакал оттого, что — только что! ни за что ни про что! — чуть-чуть не погиб от лап великанши… Оттого, что до сего времени медведи не понимают людей, а люди хоть и книжки читают, но не понимают медведей. Иные из них, толпой, с ружьями, в неравном бою убивают медведя, а после показывают его шкуру и хвастаются.

Чем хвастаться-то? «Мы, вятские, люди хватские: семеро одного не боимся»?

— След медвежонка пропал! — сказал отец. — Куда вот он подевался, медвежонок-то? Не знаешь, сынок?

У Алеши сразу высохли слезы.

— Не знаю, — прошептал он. — А ты знаешь?

— Догадываюсь, — отозвался отец. — Медвежонок устал. Мать-медведица посадила его на себя и понесла. Он ведь маленький еще и по такому лесу много не напрыгает. Тебя, маленького, тоже на руках носили.

Алеша насупился и пробормотал:

— Это давно было.

— И меня на руках носили, — сказал отец. — А кого не носили-то? Любого, самого развеликого человека на руках нашивали, пока он маленьким был.

Следы медведей уходили в теплое болото, над которым стоял пар, и там пропадали.

— Туда мы не пройдем, — рассудил отец. — Там, на сухом острове, они и залягут в берлогу. Там их никто не побеспокоит.

Тут Алеша вспомнил, что он рукавицы забыл у родника; и они с отцом по своим и по медвежьим следам вернулись к нему.

Рукавицы были на месте, и родник тоже. Сосны, отражаясь в нем, тянулись вершинами к середке, где на самом донышке, взмучивая песок, толкался живун-кипун. Мальчик незаметно умылся, чтобы отец не догадался, что недавно плакал он, Алеша-то, а отчего — забыл уже.

А отец, сидя на старом пне, на котором проросли две живые сосенки, тихо свистел — ну точно как рябчик:

— Фью! Фью!

Солнышко заиграло в ручье, быстро заплетая его воду в косичку. Высветились нежно-белые стволы берез и красные — сосен и тонкое, белое и голубое, переплетение кустов, откуда слышалось шевеление.

Это на отцовский голос, перепархивая с ветки на ветку, слетались птицы в легких серебряных панцирях; и голоса их сверкали и таяли, как ранние инеи: «Фью!.. Фью!.. Фью!..»

В зеленой дубраве

Отец Алеши, будучи лесником, всегда ходил в обход по лесу без ружья.

— Зачем мне оно? — говорил отец. — Я свой лес знаю, и стрелять мне не в кого.

— А если медведь нападет? — спрашивал Алеша. — Или волк?

Отец отвечал загадочно:

— Договоримся!..

Летом в обход отец брал с собой Алешу; и пожалуй, больше всего они любили бывать в дальней дубраве.

Вот и сейчас, среди осени, они издалека угадали ее по крепкому свежему духу, от которого сразу прошла усталость.

Дубрава была небольшая, если судить по счету: двенадцать древних дубов, но по виду она была великой. Стволы дубов в три обхвата, а то и толще, шли ввысь, а ветви их оплетали небо вместе с птицами, белками, белыми облаками и васильковой высотой.

А отец рассказывал:

— Разве это дубы? Вот в Древней Руси были дубы так дубы! Вся Русь была в дубравах. Из одного дерева выдалбливали целый корабль и плыли на нем по морю Варяжскому, ныне Балтийское. И по морю Русскому, ныне Черное…

— Из этих корабль не получится? — спросил Алеша.

— Почему не получится? — ответил отец. — Из этих, конечно, тоже получится. Только им до тех дубов расти да расти.

— А