В зелёной дубраве - Станислав Тимофеевич Романовский

Мало-помалу происшествие с кабанихой и кабанятами стало забываться. Отец с сыном не по разу обошли дубраву; и рыжие белки, как сгустки огня, нет-нет да и пропархивали у них над головами.

— Мы с тобой по скатерти идем, — говорил отец. — По скатерти-самобранке… Желудей-то как густо насыпано! Кто только сюда не приходит кормиться! И медведи, и лоси. И утки, и гуси. И глухари, и тетерева. И белки… Ну, кто еще? Ну… само собой понятно… кабаны. Всех угостит зеленая дубрава. Никого голодным не отпустит.

Алеша спросил:

— А почему у самого зеленого дуба всегда бывают мертвые ветки?..

Отец ответил раздумчиво:

— Старое — старится. Молодое — растет.

Разговор этот они вели не в первый раз, и Алеша, получая истинное наслаждение от разговора со старшим, наперед знал многое из того, что расскажет ему отец.

Многое, да не все.

Круг

Бабушка Устинья с Алешей пошли в лес по ягоду землянику.

По пути к ним пристали Людмила и Никита, и идти стало веселее.

— Раньше мы по одинке в лес никогда не ходили, — рассказывала бабушка Устинья. — Ходило нас семь девушек, и всегда с песнями. Мы песенницы были. Поэтому никогда в лесу не плутали и много ягод приносили. А по одинке ходили одни старухи-та́йницы. Те в бору все тайные места знали и ягод несли — простому человеку не поднять.

— Бабушка Устинья, — спросил Никита, — а вы тайница или не тайница?

— Я с малых лет была тайницей. Только по одинке никогда не ходила, — ответила она.

— Волков боялись? — спросил Никита.

— Боялась, — призналась бабушка. — Только более боялась безлюдья. А нынче-то в лесу что делается! Страх!

Действительно, лес был полон народа. Кто ягоды искал, кто шишки собирал, а кто на одеялах лежал и закусывал.

Бабушка Устинья шепнула детям:

— Вы пока с народом-то походите. А потом… как только я платок перевяжу… за мной, в сторонку.

Дети походили, поискали ягоды.

По правде поискали.

А какие тут ягоды, если все поляны вытоптаны?

Одна-две земляничины чудом уцелели в толчее, а большего не жди.

Алеша не терял из виду бабушку Устинью. Она тоже ходила по правде — с палочкой и корзиной — вместе с незнакомым народом и с виду ничего не замышляла. Вот она, ни на кого не глядя, перевязала платок по-молодому — узелок на затылке, как косыночку, и от ягодки к ягодке — в ложок.

Идет — не оборачивается.

Худо ли, бедно ли — нагибается.

А дети — за ней.

Места пошли сырые, болотистые. Под ногами вода захлюпала.

Как идти-то?

Куда?

— А вы по жердочкам, — говорит бабушка Устинья. — Как я иду.

Под ногами жердочки ходят, зыблются, но не тонут. Скользкие такие. Когда-то были светлыми, но от воды почернели.

— Не спешите, внуки и внученька, — говорит бабушка Устинья. — Все ягоды наши будут. Да еще и останутся.

Никита ворчит, но негромко, чтобы бабушка не услыхала:

— Родной-то внук тут один: Алеша.

А бабушка Устинья все же услышала и спрашивает:

— А вы — разве чужие? Я никак вас не могу за чужих признать.

Качаются жердочки и держат всю честну́ю компанию.

Только в сторону ступать не надо.

В сторону никто не ступал; и привели жердочки наших ягодников на сухой сосновый остров посреди болот.

Никита топнул и объявил:

— Сюда еще не ступала нога человека!

— Ступала, — поправила его бабушка Устинья. — Еще с царских времен. Только люди сюда ступали хорошие. Плохие про это место не знают.

— Ни один плохой не знает? — спросила Людмила.

— Пожалуй, — ответила бабушка Устинья. — Кабы знали плохие люди, тут бы живой земли не было.

Шепнула детям, будто кто подслушать может и удачу перенять:

— Ягод здесь — как в раю!

Только с вечера собирать ягоды не пришлось: солнце село, все потемнело и с болот поднялись белые испарения.

Бабушка Устинья нашла между сосен сухое затишное местечко и сказала:

— Вот здесь и заночуем. Ваши семьи знают, что вы со мной в лес пошли. А со мной ничего худого не приключится. Погодите, я только вокруг вас обойду.

Она обошла кругом затиши, где сгрудились дети. При этом бабушка Устинья низко наклонялась в траве и что-то складно приговаривала.

Подошла к детям со счастливым лицом и сказала:

— Не бойтесь. Ничего не будет. Ни один леший в круг не зайдет.

— Разве лешие бывают? — дрогнувшим голосом спросил Никита. — Говорили, их всех революция разогнала…

— Не всех, — уверила бабушка Устинья. — На таких островах они еще крепятся.

Она накормила детей хлебом с ягодами, которые — непонятно когда — успела собрать, устелила землю лапником, сверху накрыла его своей немыслимо широкой шалью, которая на такой вот случай хранилась в корзине… На просторной этой шали уместились все: посередке бабушка Устинья, по одну сторону от нее — Людмила, по другую — Алеша и Никита.

Их она еще сверху накрыла своей кофтой, а Людмилу — платком. И всем стало теплым-тепло.

— Ты-то сама, бабушка Устинья, не простынешь? — забеспокоился Алеша. — Что же ты ничем не накрылась?

— А на мне много одежек, — ответила она. — Много одежек, и все с застежками. Я человек давнишний и в такую погоду не зябну.

Ночь была теплая.

Кричали коростели.

От шали бабушки Устиньи пахло печью и еще чем-то домашним и далеким.

Небо над островом было белым-бело от звезд, и Никита прошептал:

— Звезд-то сколько! Куда больше, чем в нашей деревне.

— Почему это больше? — не поверил Алеша. — Их везде одинаково.

— Не-е-ет! — с восторгом протянул Никита. — Здесь их куда больше.

Засыпая, бабушка Устинья сказала:

— Ты, Людмила, тоже с ними беседуй — с парнишками-то… Не спишь дак.

— Мы вам сон перебьем, — отозвалась девочка.

— Я так еще лучше высплюсь, — пообещала бабушка Устинья. — У меня самый крепкий сон, когда радио говорит или внуки рядом шепчутся.

Она заснула на полуслове, задышала ровно и спокойно. Под ее дыхание дети разговорились. Людмила показала созвездие Большой Медведицы, которое, впрочем, ребята знали и без нее, — звездный ковш из семи ярких звезд.

— Обратите внимание, — голосом учительницы сказала девочка, — на предпоследнюю звезду в ручке ковшика. Обратили?

— Обратили, — подтвердил Никита.

— Рядом с ней находится маленькая звездочка, — объясняла, как урок вела, Людмила. — Ее не всякий разглядит. У краснокожих индейцев Северной Америки человеком с хорошим зрением считается тот, кто ее