Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров
Заметив разочарование на лицах колонистов, Беляев кашлянул, словно бы в смущении, однако продолжил речь не менее оптимистично:
— Господа, перспективы того района, который вам отведён, колоссальны. После победы в войне те земли начнут активно заселяться новыми колонистами — как парагвайцами, так и европейскими эмигрантами. Увеличится товарообмен, район станет экономически чрезвычайно привлекательным. Вам ещё повезло, что вы стоите, так сказать, у истоков. Застолбив территорию, вы получите преимущество перед теми, кто прибудет позже. И не забывайте — не так уж далеко от Консепсьона, по предварительным данным, есть месторождения нефти. Их разработка привлечёт как денежные вложения, так и людей, которые будут её добывать. А это — большой и перспективный рынок сбыта.
— А она будет — победа эта? — спросил Гусятников.
— Конечно. Сейчас идёт битва за форт Бокерон, и у нашей… у парагвайской армии есть все шансы её выиграть. А по прогнозам военных аналитиков, победа под Бокероном станет залогом для победы в войне. И это я говорю не для красного словца, дело действительно обстоит именно так.
— Пока что мы видели только несколько десятков раненых парагвайцев и ни одного пленного боливийца, — сказал Гусятников.
— Господа, вы же все воевали. И прекрасно знаете, что войны без потерь не бывает.
— Иван Тимофеевич, — вмешался в разговор Керманов, — мы готовы отправиться на выделенные нам земли. Остаётся только выбрать место, где будет размещаться колония.
— Позвольте, — перебил его Гусятников, — но ведь Консепсьон находится у чёрта на рогах, в совершенно дикой местности. Там недалеко и пустынные районы Чако, и самый малонаселённый район Бразилии — Мату-Гросу.
— Мату-Гросу? — встрепенулся Алёша. — Но ведь именно там пропал полковник Персиваль Фосетт!
Несмотря на драматизм ситуации, когда решалась дальнейшая судьба группы, все рассмеялись. Алёшина юношеская романтическая увлечённость всем таинственным и необъяснимым, и персонально — судьбой полковника Фосетта, была хорошо известна. Генерал Беляев недоумённо смотрел на хохочущих колонистов, не понимая, что же их так развеселило. Улыбнулся даже Керманов, относящийся к Алёше с благожелательным покровительством.
— Мой сын живо интересуется всем, что происходит в Южной Америке, — сказал Степанов-старший, — а в последние годы европейские газеты уделяли немало внимания таинственному исчезновению полковника Фосетта. Учитывая, что он искал в сельве пропавшие города атлантов, газетные очерки о нём походили на романы Жюля Верна или даже Артура Мейчена[28]. Очень занимательное чтиво для юношества.
— Понятно, — улыбнулся Беляев.
— Иван Тимофеевич, — прервал общее веселье Керманов, — мы готовы выехать в Консепсьон. Когда вы планируете нас отправить?
— Так сегодня, голубчик, — ответил Беляев. — Пароход будет уже нынешним вечером.
Посмотреть город эмигранты всё же успели. По возвращении в порт они сидели в раздумьях о своей дальнейшей судьбе: столица Парагвая произвела на них гнетущее впечатление. В городе не было ни одного квадратного метра асфальта, а мощённые огромными булыжниками улицы центральной части столицы заканчивались в нескольких кварталах от президентского дворца — самого высокого здания Асунсьона, насчитывавшего аж два этажа. За пределами центра, где располагались иностранные посольства и особняки местных богачей, дорожного покрытия не было совершенно, и оставалось только гадать, во что они превращаются во время сезона дождей, неизбежного в здешних тропических краях.
В Асунсьоне было четыре трамвайных маршрута, причём трамваи в случае необходимости выполняли, кроме перевозки пассажиров, весьма специфическую роль катафалков. Один из маршрутов заканчивался возле кладбища, и к следующим по нему трамваям при необходимости цеплялся дополнительный вагон, оборудованный специальным постаментом, куда и ставили гроб с усопшим. Тут же стояли прикрученные к полу лавки, на которых размещались те, кто провожал покойника в последний путь.
Увидев похоронную процессию, колонисты сначала не поняли, что это такое, пока Степанов-старший не расспросил прохожих. Увидев, что отец с трудом подбирает нужные слова, Алёша пришёл ему на помощь, и вдвоём они установили истину. Вопиющая простота нравов, невероятная для европейцев, произвела такое сильное впечатление на семью Степановых, что армейские трёхтонные грузовики, используемые в качестве городских автобусов, никого уже не удивили.
После чопорного Буэнос-Айреса, где считалось хорошим тоном появляться на улицах в костюме с галстуком и в шляпе, Асунсьон поразил вольным отношением жителей столицы к своей одежде, и особенно — к обуви. За чистотой одежды парагвайцы следили тщательно, но в тропическом климате европейский костюм был не слишком удобен, поэтому большинство встреченных на улице прохожих предпочитали носить мешковатые брюки и просторные цветные рубахи. Женщины щеголяли в пёстрых платьях, которые на улицах европейских городов выглядели бы вульгарно. Вольность в отношении обуви была совсем уж радикальной: встретить на улице парагвайской столицы босоногого прохожего являлось совершенно обычным делом.
Когда в сумерках эмигранты грузились на пароход, капитан Гусятников громко, во всеуслышание, озвучил мысль, которая терзала каждого:
— Если в Парагвае такая столица, то каким же будет захолустный Консепсьон?
Ответом ему был чей-то громкий вздох, отразивший все дурные мысли, витавшие в головах колонистов. Три дня, что маленький речной пароходик "Сан-Хосе" шёл вверх по реке Парагвай, русские говорили мало. Чем же встретит их глубоко провинциальный Консепсьон? К вечеру второго дня к Керманову, стоявшему с зажжённой сигаретой у борта парохода и глазевшему на проплывавший мимо них берег, подошёл Каратеев:
— Николай Петрович, вам не кажется, что мы совершаем опрометчивый поступок?
Полковник, не глядя на него, затянулся крепким табаком:
— Жребий брошен, Михаил Дмитриевич, и Рубикон перейдён.
— Мы напрасно потратим время, наши силы и деньги.
Керманов посмотрел на него с лёгким раздражением:
— Не ожидал, что пораженческое настроение коснётся и вас.
— Я всего лишь реально оцениваю наши перспективы. Лучше, пока не поздно, отыграть всё назад.
— Надеюсь, вы не станете сеять раздор в группе, — отвернулся от него Керманов, — хочется видеть в вас помощника, а не склочника.
Каратеев вздохнул:
— Николай Петрович, вы хотя бы согласитесь ориентировать колонию на животноводство. Земледелие в наших условиях — верное поражение.
— Вы ошибаетесь. Мне, как главе группы, надо думать не только об открывающихся в будущем перспективах, но и о том, как прокормить людей в самое ближайшее время. Когда колония встанет на ноги, можно будет говорить и о животноводстве.
Керманов достал из кармана почти пустую бело-синюю пачку сигарет "Gitanes" — ещё из брестских запасов.
— Как вы считаете, Михаил Дмитриевич, стоит, наверное, подыскать достойную замену? В Консепсьоне наверняка цыганских сигарет[29]