Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

— Не хочу вас смущать, но вы ввязались в очень сомнительное предприятие. Земледелие в Парагвае отличается от привычного нам среднероссийского, как дирижабль от вальсов Штрауса. И даже будь среди вас люди, знакомые с сельским трудом, я поставлю рубль против гроша, что у вас ничего не выйдет.

— Неужели всё так плохо? — послышались встревоженные голоса.

Хапков задумчиво пожевал прокуренный рыжий ус:

— По моему теперешнему разумению, некоторые перспективы имеет животноводство. Спрос на говядину стабильно высокий, и перекупщики дают неплохую цену. Правда, придётся ждать года три, пока подрастёт закупленный молодняк, но это можно перетерпеть. А за земледелие даже не беритесь — вылетите в трубу с гарантией. Все успешные хозяева, с кем я успел познакомиться в Парагвае, разводят коров или овец. Сама природа тех краёв лучше всего годится именно для животноводства. А земледелие — удел бедняков, потому как усилий приходится прикладывать много, а доход невелик. Да и риск большой. Впрочем, сами всё увидите.

— Иван Тимофеевич уверяет, что те, кто прибыл в Парагвай раньше нас, подготовили почву для дальнейшей колонизации края, — сказал Каратеев, — а по вашим словам выходит, что он нас обманывает.

— Если бы там всё было хорошо, я бы сейчас находился в Парагвае, а не ждал здесь парохода до Бреста, — ответил Хапков спокойно. — Генерал Беляев — человек неплохой и военный отличный, но слишком романтически настроен и не годится для роли администратора в таком сложном деле, как колонизация парагвайского захолустья. Хотя, к его чести, скажу, что влияние он в этой стране имеет большое, причём не только среди военных, но и у индейцев гуарани.

Слова Хапкова здорово смутили будущих колонистов, появились шепотки, и Керманов, видя, какое разрушительное действие произвела короткая спокойная речь казачьего атамана, взял его под локоток и отвёл в сторону — якобы для того, чтобы обсудить какой-то важный вопрос. После этого Хапков удалился, и всех обстоятельств его парагвайской эпопеи пассажиры "Салины" так и не узнали.

В один из визитов в город Алёша приобрёл приглянувшийся ему факон — нож аргентинских гаучо. Он имел широкое лезвие длиной не меньше тридцати сантиметров и настолько удобно лежал в ладони, что удержаться от покупки оказалось совершенно невозможно. Чрезвычайно искусно изготовленное оружие радовало глаз изяществом отделки, а на клинке были заметны следы ручной ковки. Ножны толстой кожи с металлическими вставками украшены тиснением со сценами из жизни гаучо. Нож явно предназначался для туристов.

Заметив, что покупатель стоит, в раздумьях почёсывая затылок, продавец, небольшого роста аргентинец с пышными усами и хитрющими глазами прожжённого торгаша, продемонстрировал крепость и остроту ножа, поочерёдно разрубая припасённые для такого случая толстую палку, стальную проволоку и в завершение — лист тонкой бумаги, театрально подброшенный в воздух. Именно последний трюк и сразил Алёшу. Правда, узнав стоимость оружейного шедевра, он снова почесал затылок. Заметив в глазах продавца азартный блеск, явно говорящий, что без покупки его не отпустят, Алёша нарочито тяжело вздохнул и сделал шаг в сторону выхода из магазина.

Как и следовало ожидать, продавец тут же выскочил из-за прилавка и с энтузиазмом загородил Алёше дорогу:

— Понимаю. Господин стеснён в средствах и сомневается, так ли ему необходим этот нож. Поэтому я готов пойти навстречу и скинуть от цены десятую… пять процентов.

Увидев, что Алёша всё намерен прорываться к выходу, торопливо добавил:

— Семь процентов. Честное слово, больше не могу.

— Пятьдесят процентов, — решительно заявил Алёша, за время путешествия вдоль побережья Южной Америки хорошо изучивший нравы здешних торговцев.

Глаза продавца сделались большими:

— Это чудовищно! Я не могу дать такую огромную скидку!

Во время короткого торга Алёше удалось добиться, чтобы торговец-проныра скинул четверть от первоначальной цены. Уже нацепив нож на пояс и выходя из лавки, он обернулся и понял, что его всё-таки надули: лицо у аргентинца было чрезвычайно довольным, какое бывает только после очень удачно завершённой сделки.

Благодаря отцу Константину ожидание парохода до Асунсьона не стало для русских скучным и муторным времяпровождением. Первые три дня вынужденного безделья эмигранты ещё стремились побывать в Буэнос-Айресе, но быстро пресытились новыми впечатлениями, а мысли о предстоящей жизни в Парагвае вытеснили все прелести большого города. Все безвылазно сидели на "Салине", грустно глядя в воду залива Ла-Плата.

— Николай Петрович, — сказал как-то Алёша Керманову, — господин полковник, а я ведь усвоил ваши уроки и теперь довольно неплохо умею определять расстояния и размеры. Я нарочно, пока эти три дня бродил по городу, всё время тренировался. Сначала по вашему способу с помощью ладони и формул высчитывал расстояние, а потом проверял шагами. Погрешность не больше десяти процентов. А иногда даже пять. А сейчас мне часто и не надо считать, я уже умею всё делать быстро и на глаз. Хотите проверить?

— Похвально, Алёша, похвально, — ответил полковник. — Ну что ж, давай проверим. Пойдём, спустимся с корабля на землю.

Они спустились по трапу и вышли на припортовую площадь. Керманов стал оглядываться, ища объект, расстояние до которого юноша должен был определить на глаз.

— Видишь тот двухэтажный особняк? — указал он на дом, построенный в неоготическом стиле.

— Этот, со стреловидными окончаниями окон?

— Да.

— До него примерно восемьдесят пар шагов, или около ста двадцати метров. Я даже считать ничего не буду, это и так ясно.

— Проверяй, — коротко велел Керманов.

Алёша направился к дому, совсем по-детски шевеля губами, отсчитывая каждый второй шаг. Обратно он вернулся бегом, с сияющей улыбкой, ограниченной лишь шириной его лица.

— Восемьдесят пять пар шагов, или сто двадцать семь с половиной метров! Ей-богу, Николай Петрович, я не вру!

И Алёша в подтверждение своей искренности перекрестился, не найдя поблизости даже храма, просто в воздух. Керманов рассмеялся и захлопал в ладоши:

— Браво, браво, Алексей! Я верю, что ты не станешь обманывать. Ты показал очень хороший результат. Погрешность лишь в шесть с половиной процентов — это очень солидно!

Спустя два дня русские колонисты погрузились на речной пароход, который повёз их вверх по Паране — второй по полноводности реке Южной Америки после Амазонки. Путешествие до Асунсьона заняло пять дней — сначала по Паране, а потом по реке Парагвай. "Нансеновские подданные" с интересом наблюдали, как на глазах меняется ландшафт. Если климат в пределах Буэнос-Айреса был субтропическим, напоминающим климат французского Лазурного Берега, где Алёше однажды довелось побывать, то по мере продвижения на север, к экватору, он приобретал всё более явно выраженные черты, характерные для низких широт. Появились пальмы, которые в аргентинской столице встречались